Я шел дорожкой Павловского парка,Читая про какую-то ЭлизуВосьмнадцатого века ерунду.И было это будто до войны,В начале июня, жарко и безлюдно.«Элизиум, Элиза, Елисей», —Подумал я, и вдруг мне показалось,Что я иду уж очень что-то долго:Неделю, месяц, может быть, года.Да и природа странно изменилась:Болотистые кочки все, озерца,Тростник и низкорослые деревья, —Такой всегда Австралия мне сниласьИли вселенная до разделеньяВоды от суши. Стаи жирных птицВзлетали невысоко и садилисьОпять на землю. Подошел я близкоК кресту высокому. На нем был распятЧернобородый ассирийский царь.Висел вниз головой он и ругалсяПо матери, а сам весь посинел.Я продолжал читать, как идиот,Про ту же все Элизу, как она,Забыв, что ночь проведена в казармах,Наутро удивилась звуку труб.Халдей, с креста сорвавшись, побежалИ стал точь-в-точь похож на Пугачева.Тут сразу мостовая проломилась,С домов посыпалася штукатурка,И варварские буквы на стенахНакрасились, а в небе разливаласьТруба из глупой книжки. Целый взводНебесных всадников в персидском платьиНизринулся — и яблонь зацвела.На персях же персидского ПерсеяЗмея свой хвост кусала кольцевидно,От Пугачева на болоте пяткаОдна осталась грязная. СолдатыКрылатые так ласково смотрели,Что показалось мне — в саду публичномЯ выбираю крашеных мальчишек.«Ашанта бутра первенец Первантра!» —Провозгласили, — и смутился я,Что этих важных слов не понимаю.На облаке ж увидел я концовкуИ прочитал: конец второго тома.
