На ветхом списке «Вепхис ткаосани»Цветная тушь и пурпур не померкли.Вот вся земля в полуденном сиянье,Вот опрокинут тополь в водном зеркале.Как будто только что монашек истовыйВоскликнул: «Кшш!..» — и пташка заметалась,Потом он долго книгу перелистывал,Но гостья в ней пернатая осталась.Ее художник на листе привесил,Ей перышки вздувает ветерок.А рядом — всё родное поднебесьеПлывет, плывет, синея между строк.Не сгинет пташка под охраной львинойУ башен руставелевских шаири.Не сгинет семь столетий с половиной,Вскормленная родимой яркой ширью.Зеленый мир по-прежнему теснитсяПред витязем, сидящим у реки.И тигры обступили ту страницу,И лапами касаются строки.И вспомнил витязь о «Висрамиани»,О повести, похожей на печаль его.Лицо любимой видит он в тумане,В воде и в чаше — розовое зарево.А там — второй в пустыне одичалойСо звездами родными говорит.И только слово песни прозвучало,Небесный свод сочувствием горит.Так переписчик и художник рядомУсердствуют в товарищеском рвенье,И дивным облекается нарядомСтраница в миг ее возникновенья.И в ней сквозят Иран и ВизантияДымками благовоний, пестрой пряжей.Синеет даль, синеют льды седые,Синеют пропасти родимых кряжей.Художник — тоже витязь, полный доблестнымВосторгом и любовью беззаветной,Как бы в ночи разбужен ранним проблескомИль пеньем петуха передрассветным.Не целовал он древа крестной муки,Не кланялся языческим божкам.Сжимали кисть его сухие руки,И покорялись формы тем рукам.Как Тариэла Автандил, бывало,Художника вел переписчик грамотный,И дружба их народу отдавалаБогатство этой были незапамятной.Был слышен переклик дозоров башенныхИз Тмогви, Вардзии, Бостан-калакиИ дальний конский топот — в ошарашенных,Разбуженных расселинах во мраке.И, бодрствуя в каморке полунощной,Трудясь над дивным вымыслом поэта,Для Грузии своей, грядущей, мощной,Сокровище они хранили этоИ свечи жгли… А между тем под спудомГорело пламя слова ярче свеч,Чтобы своим простым и вольным чудомВрагов отчизны беспощадно жечь!<p>365. КТО СКАЗАЛ?</p>
