Еще раз. В последний, наверное. Вот онаМоргает на белом квадрате экрана,Истерзана распрей, гангреной изглодана.Посмотрим на зрелище. Спать еще рано.Разодрана родина. Изгнана доблесть.Лишь флейта да стук барабанных прелюдий.Так рота за ротой в Судетскую областьВторгаются злобные, тусклые люди.И руки, подобно прямым семафорам,Для судорожного приветствия вытянув,Свирепо глядит в настороженный форум,В молчание прерванных, сорванных митингов.На флагах свиваются щупальца свастик.Еще раз стучит барабан для потехи.И квакает выпуклым ртом головастик:«По-чешски ферботен[59]. Вы больше не чехи».И всё. Но стрекочет, спешит кинолента.Туманы сгущаются. Дымы клубятся.И вот на другой стороне континента,Над пасмурной Темзой, на башне АббатстваВещают часы: «Погляди, джентльмен!Всё в мире спокойно, не жди перемен».Но, кутаясь, в кресле коричневом кожаном,Один джентльмен поверяет второму:«Поймите же, сэр, в этом мире встревоженномМне грог не по сердцу и тошно от рома».Второй джентльмен отвечает: «Не знаю,Конец ли, фортуны скрипит колесо ли,Но мне эта абракадабра ночнаяНе нравится. Кстати, упали консоли».Затем джентльмены молчат. Но, моргая,Стрекочет опять кинолента, стрекочет.В туманном наплыве столица другаяНад ржавой жаровнею славы хлопочет.На старом бульваре, под старым каштаном,Где столько дорог человечеством пройдено,Легко ль очутиться бездомным, бесштанным,Без женщины нежной и даже без родины?А так вот и стой, сигаретой попыхивай,Прогуливай, как фокстерьера, свой разум,Задушенный в сумраке города тихогоСегодняшним джазом и завтрашним газом.И хлыщ поднимает приветственно шляпуНавстречу лихим молодцам де ля Рокка.И гибель заносит над ним свою лапу.Но новый наплыв разверзает широкоВ серебряных Альпах, на подступах льдистых,Под вьюгой избушку бессонных радистов.Не двинутся льдов кафедральные своды.Священные тучи пасутся отарами.В ночи новогодней и в сводках погодыВсё, кажется, дышит привольями старыми.Как будто старик этот — Фауст в косматомСвоем одиночестве бредит Еленой.Шалишь! Он — весьма невзыскательный атом,Обструганный временем, будто полено.Радист принимает все радиоволны —С кошачьим мяуканьем, с вальсами Штрауса,—Служака что надо, чиновник безмолвный,Давно безучастный к звучащему хаосу.Двенадцать часов! Новый год уже близко.Нацелены жерла бессонных зениток.И в синий хрусталь крутизны сверхальпийскойЗемля наливает багровый напиток.Тогда из приемника вместо мяуканьяВзыванья картавого голоса лезут.В нем смешаны с пьяной фельдфебельской руганьюИстерика женщины, скрежет железа.И сразу тот лающий голос опознан.То голос измены, угрозы и ужаса.То грохот воздушной бомбежки. Но поздно.Последние кадры проходят и рушатся.Светает. Над брешью траншейного ходаДымится клочок розоватого неба.Мадрид не встречал еще Нового года,Два года на дружеском пиршестве не был.Над крышами Карабанчеля, над ПаркомРаскат грозовой или рев динозавра,«Капрони» ли взвизгнул, иль «юнкерс» прокаркал,—Зенитчик не спит. Начинается завтра.Товарищи! Нам ли на празднике сетовать?Нам молодость верит. Нас время торопит.Так выпьем за зоркость зенитчика этого,За наших друзей в новогодней Европе!31 декабря 1938
