Подагрическим шагом своим журавлино-прямым,Непристойно бранясь, закипая от злости, как чайник,В небеленый подвал мастерских пересыльной тюрьмыПо щербатым ступенькам спускается желчный начальник.Он бранится недаром, не попусту с сердцем плюетИ кусает седые усы, зеленея от злобы:Столяры в мастерской отказались срубить эшафот.Он прочтет им заутреню! Он им задаст, бритолобым!Так он входит а столярку, где свищут рубанки и гдеТри десятка бубновых тузов, здоровенных и дюжих,Помаленьку работают, как по колено в воде,Стоя в мягкой волне шоколадных и кремовых стружек.Кто-то гвоздь заколачивает и лениво поет,На насмешливых лицах написано явно нахальство…«Кто-то хочет быть в карцере, — марш мастерить эшафот!Очумели, мошенники? Вздумали спорить с начальством?».Завсегдатай этапов, российских централов гроза,Нераскаянный рецидивист, уголовный Мартынов,Нн спеша поднимает пустые, как пропасть глаза,И глядит на начальника, стружки ногой отодвинув.И начальник тюрьмы не выносит пустующих глаз.Перед их пустотой — что твоя пустота Торричелли?«Не извольте кричать. Не подходит нам этот заказ.Мы не станем строгать невеселые эти качели».И фуганок от стружек очистив тупым долотом,Уголовный Мартынов задумчиво бороду чешет:«Человек, ваша милость, к примеру сказать, не пальто.Так пускай себе ходит живой. Для чего его вешать?Ну, там стол сколотить или их благородию шкап,Но братва никогда не работала виселиц людям.Может, кто и найдется, а нам все равно на этап.В карцер можем сходить хоть сейчас. А мараться не будем».И начальник глядит в голубые пустые глаза,Что читает он в них — равнодушных, чужих и печальных?Схватка длится мгновенье. И, ничего не сказав,Журавлиным шажком ретируется желчный начальник.А в тюремном дворе, глядя в лужу воды, как в трюмо,На разбитую челюсть свою, с истерическим всхлипом,Схоронясь за дровами, начальнику пишет письмоCoгласившийся быть палачом уголовный Филиппов:«Ваше высокородье! Меня забивают, хоть плач!По великой нужде прибегаю за помощью вашей:Арестанты меня не иначе зовут, как «палач»,Заставляют не в очередь в нужник мотаться с парашей,Отбирают табак, обещают зарезать ножомИли шилом пырнуть, или темную сделать мне ночью.Ваше высокородье! Пока я вам буду нужон, —Христом-богом прошу: посадите меня в одиночку».Малка, вытащив рубль, что в платочке завязан узлом,В тихий домик почтовой конторы врывается с криком.Седовласый чиновник сидит за зеленым столом,Точно в нимбе, в густых бакенбардах а lа Горемыкин.Кучка светлых монеток, что собрана в год по грошу,На сукно покатилась. «Скорее примите депешу!Я для мужа помилованья у царицы прошу,Если на день ответ запоздает, он будет повешен!»«Хорошо, хорошо! — и чиновник, захлопнув окно,Говорит: «Остапчук! Проводи эту нервную даму».Не читая листка, он засовывает под сукноAвгустейшей вдове адресованную телеграмму.
