Но на повороте улицы, там, где с площади открывался вид на огромное, сверкающее зеркальными стеклами здание, на цель их стремлений, новая сила вдруг выступила им навстречу. Это было тоже сознание. Угрюмая и сосредоточенная сила его, одетая в солдатские тела и мундиры. Скристаллизованная, вымуштрованная одними и теми же словами, жестами и взглядами, отточенная военной дисциплиной, она встала поперек улицы! Уже и искра была пущена в виде приказа накануне, оставалось только сомкнуть ток. Офицер скомандовал: пли! и залп огласил притихнувшую вдруг и застывшую в ужасе площадь. Толпа рванулась назад. На земле лежали убитые. На миг отступила, замерла, растерялась. Но сознание дрогнуло, затрепетало опять, опять занегодовало, вот поднялось еще раз, и с криком бросило толпу вперед; но залп, залп и еще залп! И безумная волна вдруг хлынула прочь, теперь бежала по улицам, рвалась, металась клочками, кричала, возмущалась, негодовала; взбегала на лестницы, везде говорила, рассказывала о том, что было, что видела. Людей уже не было. Личностей не было в этот вечер. Но в каждом доме, в каждой комнате, в каждой речи говорила толпа, она блестела в глазах, она кричала, она ужасалась. Уже неслась по всем телеграфным проволокам, рассыпалась брызгами по всей стране и всюду будила, подымала новые волны, несла их и сталкивала друг с другом, влекла куда-то вдаль, рассыпала по улицам трупы...
Но это был хаос — хаос сознания.
Сегодня девушка вошла ко мне в комнату. Просто и скромно села против меня. И долго смотрела мне прямо в глаза и молчала. А в глазах ее было какое-то тихое и пьяное безумие, такое, когда мысли текут и их не можешь поймать. И долго смотрел я на нее и что-то страшное зашевелилось во мне... И все так же смотрела она на меня своими прямыми и полубезумными глазами.
— Я кончена... Я вышла в тираж, — прошептала она, и холодный пот вдруг выступил на мне. Это была та, которая была на днях повешена и которая хохотала перед судьями. Я узнал ее. Так бывает всегда, о ком долго думаешь. И все так же смотрела она на меня своими растерянными глазами и вдруг разрыдалась.
Боже мой!.. Я бросился перед ней на колени. Я не знал, чем ее утешить. Я схватил ее за руки. Я долго ласкал их, я гладил ее, и такая маленькая, простая была она теперь и скромная тут!
Она прижалась ко мне... Она схватила меня за руки... И стала смотреть в меня... И опять что-то страшное шевельнулось во мне... Какое безумие совершалось кругом... Одни огромные, черные глаза были передо мной... Я смотрел в них... Все стало тонуть, исчезать... Она все ближе приникала ко мне и шептала, чтобы я гладил еще и еще.
— Теперь гляди, гляди, брат!.. — шептала она... — Узнай все!
Вся жизнь ее проносилась в них... Я видел пустые комнаты. Я видел коридор... Вот чьи-то шаркающие туфли мелькнули в дверь... Мать! — нет! кто же?... Любимый... еще кто-то!.. Ужас! крик!.. и на дне всего — одна бесконечная, страшная бездна. Бездна тоски и мрака! Как холодный и темный карцер тюрьмы, было это!.. и все обрывалось кровью...
— Так что же?! что же?! — шептал я. — Ты что хочешь этим сказать?
Но она глядела.
— Смотри! Смотри! — шептала она и сжимала мои руки. Я с усилием хотел оторваться, но не было сил.
— И то убийство не нужно? — вдруг вырвалось у меня самое страшное для нее.
Но это уже сказал не я... Меня уже не было... Все исчезло... Остались только два пустых, два наших голодных и глядящих друг в друга взора.
Но кто-то постучал в это время в дверь, и мы снова вернулись к прежнему. Она все так же сидела на диване и маленькая, скомканная сжимала платок у зубов...
— Можно войти? — услышал я чей-то робкий и боязливый голос.
Девушка встрепенулась и заволновалась.
— Это он, прошептала она. Впустите!
И он вошел.
Но я даже растерялся, такой тихий и растерянный был он. Я его представлял себе совсем другим. Он был в сюртуке с погонами. Но никакой сановитости в нем не было, а в глазах его я сразу же заметил то тихое и полупьяное безумие, какое было в глазах девушки.
— Что с вами?.. — сорвалось у меня, — и девушка посторонилась на диване, чтобы дать ему место.
— Ничего... Ничего... Я так...
Он быстро прошел, точно конфузясь и извиняясь, и сел на диван; он видимо волновался.
— Я вот пришел... Вы вот извините... Я пришел... — начал он и искоса робко поглядел на девушку, свою убийцу. Но замешательство пробежало по его лицу, и он замолчал, остановившись на ней.
— Какая вы маленькая?! — удивился он. Потом, точно спохватившись, продолжал, как бы припоминая свою мысль...
— Так вот! Я пришел... Вы уж простите... я по-военному...
Но целый вихрь вдруг ворвался в мою комнату... Точно раскрылась передо мной его память и я читал в ней ясно его жизнь. Что это было? Все спуталось, все понеслось... Я слышал выстрелы, стоны, бред. Нет! Это, может быть, поезд Сибири?.. Вот мелькнули окна вагонов, штыки. Он, красный и грузный, вышел на платформу. Снег хрустел под ногами... Он держал руки в карманах.
— Бунт! Крамола! — загремел его голос... — Меррзавцы! Расстрелять вас всех! Никаких!..
