— Да!.. дело, — вспомнил он — и опять на миг воодушевился. Стать для всех примером. Всех вдохновить, поднять во всех бодрость, энергию, силу! Дело так ясно!
Вся цепь знакомых, так часто повторявшихся мыслей и образов пронеслась в его голове.
Но он пропустил это мимо. Мысль искала и этого. Но об этом же писать теперь в письмах! Хотелось чего-то другого, личного, более простого. Написать, почему он жертва. Да! это объяснить друзьям. Это важно! Написать, что он теперь думает, переживает. Ведь — все-таки это его последние минуты! Мать! как не вспомнить о ней...
— Бедная мама! милые, дорогие мои!..
Может быть, написать просто о любви к ним!
Они и не знают, может быть, как я любил их!
Под сухой внешностью, под суровостью... во мне всегда все-таки чувство... О нем написать...
— Милые, дорогие мои, друзья мои, мама, когда получите это письмо — вашего Вани уже не будет!..
Так написать?
Целое письмо вдруг встало в его голове, готовое, горячее, жаркое... Написать о любви, о всепрощении, о радости без конца.
Но он остановился. Он еще владел собой и опомнился.
Это показалось сантиментальным.
— Так легко распустить себя!.. — подумал он. — Написать просто: Когда горит дом, то бьются стекла. Я одно такое стекло. Вот и все.
Но и это не понравилось. Это было сухо. И стало гадко. Стало гадко то, что душа, точно раскрытая книга, была перед ним, из которой он мог выбрать любую страницу. Все были одинаково правдой и потому все казались ложью.
— Нет, я запутался! — подумал он, — это иногда бывает. Нужно перестать думать о письме. А потом, забывшись, отдаться ему как-нибудь сразу и написать, что напишется. Так лучше.
И он встал, отвернулся от письма. Он умел и это. Знал, как распустить свое сознание, чтобы отдаться вольно его течению, не насилуя его. Недавняя сцена мелькнула в голове. Вспомнился суд. Зеленые столы. Зал, как склеп. Тяжелая ненависть шевельнулась в нем тогда. Сколько злобы было в нем, когда он говорил свою речь на суде и председатель вдруг остановил его!
Но он по-прежнему еще владел собою. Оглянулся кругом. Серая камера, пол. Стало гадко. И опять направил свое сознание на ту сцену, чтобы забыть это.
— Да? как это было?... Хотелось припомнить все, опять пережить все, как тогда, чтобы зажечься тем же гневом.
Как это было? Он стал припоминать. Да!
Он говорил:
— “История течет по своим неизбежным законам. Вы, господа судьи, представители старого режима”. Да... так! Председатель резко остановил его. Но он продолжал: ...исполняете только то, что вам диктует выпавшая на вашу долю историческая роль. Можно стать выше личных точек зрения... Есть вечные законы...” — Председатель опять сухо и резко его оборвал и все судьи переглянулись, одобрительно кивнули головами председателю и опять откинулись назад в свои высокие спинки кресел. Вдали мерцала тускло рама портрета. Звякали шпоры жандармов.
Он помнит...
И то, что не было еще во власти его сознания, какое-то гнетущее животное отвращение к тому, что будет, — вдруг подкралось незаметно и схватило его.
Стало страшно. Он содрогнулся.
Опять представилось, как войдут...
Холодный, бесстрастный палач затягивает петлю на живом человеке... так медленно верно, как пружина. И к чему вся эта процедура судебных следствий, волокиты какого-то якобы беспристрастия?!
Уж лучше бы просто! прямо!
И злоба, уж не ненависть, а глухая темная злоба вскипела в нем.
— Казнить?! За что?!
Хотелось что-то найти в них, что-то выискать в них самое обидное для них, злое.
— И есть ли у них при этом хоть какая-нибудь искра, хоть какое-нибудь убеждение?! — допытывалась его мысль, хотя бы убеждение в их правоте?!
Представился тюремный двор, солдаты, прокуроры, чиновники ...................
......................................................................................................................................................................................................................
Одна ненависть в нем! Одна непримиримая страшная ненависть в нем! и больше ничего! Вот правда!
— “И в нашей деятельности была юность розовая, мечтательная, но она прошла, и не мы тому виной!” — мелькала фраза. Но он взглянул на бумагу и дал себе отдышаться. И опять склизкая и холодная мысль вошла в него и усмехнулась. Еще хотелось проверить себя.
Но не было крыльев и все упало.
Он в ужасе остановился.
— Нет! Как? что же это? Что же, наконец, правда во мне? — растерялся он. — Или ужели я все потерял? Во что же я верю?
Он бросился на койку.
— Я устал просто думать, — решил он, — нужно лечь, забыть все, уснать.
Когда лежал, сознание легче и спокойнее текло широкой и ровной рекой.
И тысячи сцен вставали теперь в голове, неслись, вырастали в целую панораму...
Вот детство... Мать... Но ему неприятно. Он жмется, убегает... Откуда это?... Зачем он вспомнил это теперь? Никита бежит к нему такой веселый и красный. Да. Это утес над Доном! Как же, он помнит: он лежит на траве, вот рвет цветы, как хорошо пахнет рожью кругом!..
Но мысль не дремлет. Она роется в нем, она копается, ищет чего-то опять беспокойна...
