Есть один путь: оставьте всякие заботы, потому что полнота ощущений есть самозабвение, есть самоотречение, оставление всяких забот. Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, не жнут[201], и станьте как лилии, тогда распустятся в душе вашей настоящие цветы жизни и будет — свобода.
Когда я думаю о том, как и кому говорю, я уже — не я, я — несвободен, потому что подчиняю себя чужому, внешнему мне началу — не я, и становлюсь рабом. Но я хочу быть всегда свободным.
Все внешнее мне подвержено закону железной необходимости — сцепления причин и следствий. Также и я, когда я внешний себе. Но разве я — только я внешний.
Этот закон царствует только в мире явлений, но разве человек только явление?
Пока мы будем думать о явлениях, заботиться о них, мы и будем жить только жизнью
Свобода — это слушаться всегда внутреннего человека, не сбивая себя никакими внешними мыслями, никакими заботами о том, какое следствие в мире явлений вызовет наше дело, не приноравливаясь к нему, не задумываясь, потому что каждая мгновенная мысль о внешнем подчиняет тебя ему.
Оставление забот о внешнем есть первый шаг к вере. Доверие внутреннему голосу без страха, который порождается в нас рассуждениями о внешнем, рассуждениями, почерпнутыми из наблюдения над явлениями, — только это доверие и приведет нас к свободе. Оно есть признание первостепенности этого внутреннего голоса перед всеми другими знаниями. А до тех пор, пока мы ему не доверимся, мы будем все высчитывать, сообразоваться и
Это отсутствие доверия к внутреннему голосу, эта боязнь жизни, это выспрашивание у будущего, что будет, эта расчетливость, — она поистине рождается только у тех людей, которые строят свою жизнь на внешнем, материальном благе. О внешнем, материальном благе нам внутренний голос ничего не говорит. И вот им нужно знать законы этого внешнего мира, чтобы расположить в нем свою жизнь. Но так они невольно делаются игрушками этого мира, потому что прилепляются к нему.
Тому, кому нечего терять в этом мире, тому и нечего знать его законов. Он не заботится о нем.
Даже и стыд перед народом, перед другими я считаю внешней заботой о себе. Он хочет сохранить тебя чистым перед ними, и заставляет думать, — каков ты, каким ты кажешься им! Он не есть свобода. Свободный должен отречься и от него. Я ищу полной свободы.
Заботой о внешнем я считаю не только заботы о твоем теле, о твоей наружности, о твоем завтрашнем дне — чем и как ты накормишь себя, во что оденешься и где будешь, — но и всякую заботу о последствиях твоего сейчашнего дела и всякую заботу о том, что ты будешь говорить завтра и что делать, хотя бы эта забота шла из источника любви.
Всякая забота о внешнем подчиняет тебя внешнему. А внешнее управляется не тобой, а своими законами, и так ты никогда не выйдешь из круга слепой необходимости и будешь игрушкой ее. А ты поистине рожден творцом нового человека[202].
Долго я искал и спрашивал себя, кого ненавидеть?! Потому что ненависть есть и была во мне, когда я видел кругом горе, страдание, тупость и ложь! Но кого ненавидеть?
Ненависть — другая сторона любви. Я ненавижу все то, что мешает любви. Но что я люблю? Ужели людей такими, как они есть?! Их мелкие привязанности, их пошлость, их сытость, их тупость и их несвободу?! Нет, никогда! Когда я и шел к людям, я звал их не к тому, чтобы сделать их сытыми: моя любовь хотела видеть их свободными, хотела сделать их смелыми, забывающими себя, отдающими все от себя, прекрасными, гордыми, сильными, хотела их подвига, их самопожертвования. Этого требовала моя любовь и ненавидела все, что мешало их свободе, что делало их темными, тупыми и мелкими, злыми, ненавидела их привязанность к этому миру. Эти
Я не понимаю, как можно писать, чтобы писанием зарабатывать себе хлеб. Неужели для хлеба своего писать?
