Нет! она не могла так жить!
Она бежала.
— Жалкие, пошлые людишки! — лепетала она.
Хотелось смерти сильной, красивой, страшной, сгореть, а не тлеть!
Ее тоже казнили.
Начиналась новая цепь страданий и ужаса!
Она была стройная девушка. Я встречал ее у сестры. Что-то хрупкое было в ней всегда, что будило сознание какой-то обязанности ее беречь. Я помню ее. Раз провожал я ее зимой домой. Я допытывался, почему она математичка? Как-то странно было это и в то же время шло к ее мечтательной и отвлеченной наружности, к ее синим жилкам на висках и у глаз, к ее точеному профилю. Я доказывал, что математика наверное не пригодится ей, и может быть, дразнил ее этим. Но она не улыбалась.
— Я и не потому, — мне нравится, — отвечала она.
— Но что же нравится? — приставал я.
— Нравится все. Вычисления. Цифры.
— И звезды и астрономия нравятся? — спрашивал я.
— И звезды нравятся.
И вставал какой-то вопрос. Мы шли и молчали.
— А что же другое? — точно хотела спросить она меня и ждала. Но я молчал. Я и сам не знал, что ответить ей: что другое? для чего все?
Этот разговор теперь звучит во мне, когда я прочел в газетах, что ее казнили...
Да, ее казнили...
“Она стреляла”...
Да ведь у ней такие тонкие и хрупкие руки, как лепестки у лилий, — хочется крикнуть мне. — Как могла она стрелять ими?!
“К смертной казни через повешение”, — рябит в глазах.
Но, может быть, еще помилуют? — мелькает в голове.
Ищу дальше, читаю... Нет, все до конца:
“Приговор этот конфирмован в установленном порядке и обращен к исполнению”.
— Боже мой!
Снится ее тонкая шейка, синие жилки на висках и у глаз.
Ее казнили!
Хочется кричать! хочется молчать! или забыть все!
Бегу на улицу. Встречаю подругу. Подруга рассказывает:
— Она хотела жить! Ах, вы не знаете ее, как она пылала вся, как она горела своим идеалом! Она была вся такая!
— Я хочу взять от жизни все! — говорила она ей за несколько дней до ареста.
— Да, да, и я это помню! — говорю я.
Она хотела жить! Глаза горели. Как же, я помню, я встретил ее раз на улице. Нельзя было узнать ее тогда. Как переменилась она в один год! Это был год митингов...
— А вы что? — спросила она меня раз гордо на улице, и гордо пожимала мне руку в толпе.
Рассказывают: на суде держалась смело и вызывающе. С защитниками болтала о Дункан, и это после того, как уж вынесли смертный приговор...
Мать пришла на свидание. Дочь смеялась и шутила с ней, давала хладнокровные распоряжения о вещах, говорила, что ни о чем не жалеет, только утешала мать...
Мать не знала, что сказать.
Мать металась, ломилась ко всем в двери, кричала...
Но на другой день не узнала ее...
Та осунулась, похудела, не могла выговорить больше ни слова.
Что же случилось? Мать еще рвалась...
Но это было в последний раз, что она видела свою дочь. Ее привели к ней на этот раз в тюрьме после бани.
Говорят, их водят в баню перед казнью...
И я бегу по улице, я не знаю, что сказать...
— Да она хотела жить, жить! — так кричит во мне. Ведь это же так просто! Так ясно! И как никто не догадался об этом!?
— Она, быть может, хотела крикнуть о бессмысленности жизни. Да!.. кричать о том, что никто не указал ей смысла в ней.
Она хотела жить, жить. Вы понимаете ли это, что значит — хотеть жить?! И вот.
Все поздно.
Машинист рассказывал:
Ему велели подать поезд. Но только ночью, когда поезд окружили со всех сторон конные городовые и солдаты, он понял, в чем дело. Подкатывали кареты прямо к дверцам вагона, и из дверей в двери вводили их. Было восемь карет, но он никого не видел. Там в лесу, за городом, где велели ему остановить поезд, он тщетно всматривался в темноту и видел опять только торопливые темные фигуры и никого не разглядел...
.........................................................................................................
И вижу ее опять. Вот идет она со мной рядом, высокая, стройная, неясная... Вижу ее точеный профиль, синие жилки на висках и у глаз, и звучат в морозном воздухе ее слова:
— И вычисления нравятся... и звезды нравятся...
— А что же другое? — точно хочет она спросить меня.
И я молчу, я молчу.
Я не знаю, что ответить ей.
Что же это?
Лидочка, Лидочка!..
И я — твой палач!
Самое страшное то, что нет ничего страшного. Самое страшное то, что мы живем.
Совершаются казни, убийства, тысячи и миллионы людей гибнут от голода, от болезней, от отчаяния, но мы живем. И как будто ничего[198].
Ради чего мы живем и к чему стремимся?..
Может быть, все это сон?!
Но есть ложь
Может быть, и она сон.
Но когда я вижу ложь, во мне подымается такая глухая ненависть, что хочется убивать людей, которые лгут.
Я хочу, чтобы все было осмысленно. Не хочу примириться, чтобы в жизни моей был случай, это значит из всего извлекать смысл, все делать осмысленным.
Довольно искать все причины, причины... Пора ставить цели[199]. Так должен жить человек. Это я зову сознательностью.
И все ложь, все ложь в этом обществе![200]
Они любят драмы, говорят о драмах, ходят в театры на представления драм, которые должны ведь изображать их жизненные драмы, и любят слушать лекции о них.
