еретИков, страстотерпцев…
Там мое осталось сердце,
проутюженное танком
и в узилищах Лубянки,
где от пыток – запах серы…
Вы, борцы за святость веры,
нас понять должны хоть в малом:
не враги мы, клерикалы.
Я шёл по аллеям
своих сновидений
Распродан, расклеен…
То взлёт, то паденье.
Я шёл по проспектам
слепых революций.
Был избран мной вектор —
на зов эволюций.
Я шёл по тропе
имманентного взрыва
один и в толпе,
над тобой и обрывом.
Я шёл по скрижалям
усопших религий,
где плоть возрождалась,
срывая вериги.
Я шёл прямо к Богу
под реплики хама.
Я выбрал дорогу,
ведущую к Храму.
Вопросы, вечные вопросы…
Взор устремляют люди в космос.
Средь всевозможных ортодоксов
я не являюсь ортодоксом.
Заветную не перейду межу.
В вопросах веры панибратство,
амикошонство и всеядство
я на дистанции держу.
И только – скажем: иногда —
когда слегка рассвет забрезжит,
далекая сверкнет звезда
мне слабым лучиком надежды…
… и по щеке ползет слеза.
Вновь дорога. Поселки
замелькают, станицы…
Забываются стройки
и большие столицы.
А дорога беспечно
под колеса ложится…
Забываются встречи,
забываются лица.
Забываются нами
и улыбки и слезы,
только машут ветвями
на прощанье березы.
В белом поле ромашки
головою поникли.
В небо взмоет вдруг пташка:
– Где ты будешь, откликнись.
Я кричу, что есть мочи!
Я кричу во весь голос.
Только вздрогнули рощи,
леса юная поросль.
Я свой крик повторяю —
не боюсь повториться —
а слова пропадают,
пропадают как лица.
«В дорогу!» – сомкнулись стаканы,
а рядом – друзья и враги,
а где-то дожди и туманы,
и грозная замять пурги.
Дорога…
Как много советов,
ухабов,
несметных сетей,
и чад привокзальных буфетов,
и гарь привокзальных путей.
Дорогой я весь переполнен,
под крышу родную придя.
В ней всполохи огненных молний,
в ней чистые капли дождя.
Мы трясемся в вагоне,
ветер воет устало.
Мы проехали много,
да осталось немало.
Жизнь – отчаянья пляска
на железных колесах,
бесконечная тряска…
Рыжий мох на откосах,
серый дым в поднебесье,
суматоха вокзалов.
Мы о них вспомним в песне,
что в дороге слагалась.
Светлый отблеск крыла
в белом облаке снежном —
самолета стрела
в океане безбрежном.
И гостиниц уют,
лоск на лицах от пота,
и болтанка в каютах
пароходов Морфлота.
Все останется в нас,
мы срослись все с дорогой,
но не сводит с нас глаз
месяц подлый, двурогий.
Наши женщины дома
помнят, ждут и тоскуют,
так что, месяц бездомный,
ты не зли нас впустую.
Мы судьбу выбирали
не с проложенной стежкой,
чтобы в самом начале
топать бодрою ножкой.
Наши ноги в болоте
увязали порою,
не в тепле и почете
мы боролись с судьбою.
Нам не надо наград,
нам наградой удача,
мы такие, как есть,
есть и лучше и ярче.
Мы такие, как есть,
любим прозу и песни…
Рыжий мох на откосах,
серый дым в поднебесье.
Юная, нежная,
резко, небрежно
ты отвечаешь смеясь.
Взгляд твой кусается,
переливается
локонов тонкая вязь.
Ты поднимаешься,
чуть усмехаешься.
Я под прицельным огнем,
но озадаченный,
гневом охваченный,
твердо стою на своем.
Небо качается,
спор продолжается
и он тебе по плечу.
Богом мне данная,
сильная самая,
я предлагаю ничью.
Я предлагающий
и понимающий,
что проиграл этот спор.
Жду в нетерпении,
кротком смирении
твой для меня приговор.
Есть блондинки и брюнетки,
губки – розовый коралл.
Но каштановых кокеток
я им всем предпочитал.
А ещё любил я рыжих
иль шатеночек с рыжцой
в Петербурге и Париже,
в Подмосковье, под Ельцом…
Под хорошую закуску
к водке или коньяку,
с иностранкой или русской
сидя, лёжа на боку,
на спине иль даже стоя…
Как же сладко их любить…
Но пора уже герою
урезонить свою прыть.
Да не в силах рыжих бестий
пропустить я мимо глаз.
Умираю с ними вместе
в каждом месте каждый раз.
Нары, мои нары,
я ещё не старый…
Сквозь решётку вижу я луну…
Вертухай подходит
и меня разводит.
Ну, а я и глазом не моргну.
Светочка-сестричка,
где ж твои косички?
Ах, Челябинск – гарный городок!
Был бы я эколог,
а не гинеколог,
я б закрыл промзоны на годок.
Я тебя Рыжкова
даже не к Мошкову —
переправлю в Цюрих к братану.
От швейцарских гор мы
вмиг пришли бы в норму.
Братану моляву черкану.
Но братан швейцарский —
козырь вертухайский —
на меня ментам гнал порожняк.
Сдал меня вандалам
Игорёк Ландау.
Не спешите петь мне отходняк,
но прощайте, братцы,
вновь мне светит карцер.
Вертухаям громко:
– ИСПОЛАТЬ!
На себе ж рубашку
рву, как промокашку,
видно, век на зоне прозябать.
Крут пахан московский,
словно волк тамбовский,
не пускает питерцев в Москву…
Обижает Бэлу,
тычет парабеллум
ей в лицо… Я вижу наяву.
Припев:
Держат паханята
общаки и хаты,
всю Москву скупили на корню,
но тебя я встречу
