Чезарио спокойно выдернул булавку, однако муха осталась на месте. Быстро глянув на мать, он схватил муху за трепещущие крылья, бросил на землю и раздавил каблуком. Лицо матери стало белым.
— Зачем ты это сделал?!
Он задумался, но в следующее мгновение торжествующе улыбнулся.
— Мне нравится убивать!
Мать некоторое время смотрела на него, затем молча отвернулась и ушла в дом.
Через год она умерла от горячки, и князь взял Чезарио к себе в замок. Там у него было множество воспитателей и учителей, и ни один не оставался безнаказанным, если вдруг осмеливался делать замечания.
Чезарио поставил фотографию на место. Странное беспокойство овладело им. Слишком много воспоминаний будили эти стены. Продать замок, уехать, стать американским гражданином — единственный способ отделаться от прошлого. Отсечь единым махом, чтоб и следа в душе не осталось…
Он подумал о письме, заставившем прервать участие в гонках, отказаться от встречи с Илиной и срочно приехать сюда. Илина… Он улыбнулся. Что-то притягательное было в этих румынках из титулованного полусвета… Что ж, теперь она, верно, на дороге в Калифорнию со своим богатым техасцем. Гио распахнул дверь библиотеки.
— Обед подан, ваше сиятельство.
Тонкие белоснежные салфетки, золотистый отблеск свечей на столовом серебре, изысканные блюда… Гио мог собой гордиться. Холодный угорь нарезан ломтиками. Горячие креветки на пару стояли в кастрюльке над жаровней на отдельном столике.
Одетый в красно-зеленую ливрею дворецкого, старый слуга стоял в ожидании, придерживая спинку кресла, во главе длинного пустого стола, покрытого белой скатертью.
Чезарио сел и взял салфетку.
— Гио, поздравляю. Вы просто добрый гений!
— Благодарю, ваше сиятельство, — ответил тот с достоинством, откупоривая бутылку «Орвието». — В старые добрые времена у этого стола собиралось за обедом множество гостей…
Чезарио пригубил вино и кивнул. Старые добрые времена… Но жизнь идет, и времена меняются. Даже для таких, как Гио.
Он окинул взглядом длинный пустой стол…
Да, теперь было вовсе не то, что после войны. Тогда не обращали внимания на убранство стола и были рады, если на нем появлялась хоть какая-то еда. Однажды поздним вечером его навестил Маттео. Это было в тот самый день, когда они познакомились в кабинете дяди. Чезарио сидел за этим же столом и ел хлеб с сыром. Перед ним, просто на деревянной столешнице, лежали яблоки. Донесся шум подъехавшей машины, и Гио отправился узнать, кто приехал.
— Синьор Маттео просит принять его, — доложил он через минуту.
Чезарио кивнул. Вскоре Маттео вошел в комнату. Быстрым цепким глазом охватил все сразу: голый стол, железная посуда, скудная еда. Но в лице — ничего не изменилось, оно было непроницаемо. Чезарио пригласил его к столу. Тот сел напротив, но ужинать отказался — он уже перекусил. Чезарио был спокоен. Он принадлежал к элите, для которой богатство не имело особого значения. Бедность могла раздражать, вызывать досаду, но не могла его унизить — ни в глазах других людей, ни в его собственных. Его высокое положение было незыблемо.
Гио убрал со стола и вышел. Чезарио откинулся в кресле, вонзив в яблоко зубы.
Маттео внимательно всматривался в его утонченное лицо: оно было бы совсем мальчишеским, если бы не холод в темно-синих, почти черных глазах. И еще твердые скулы и кисти рук — сильные и сухие, красивой формы.
— Вы говорите по-английски, майор? — спросил он.
— Перед войной я учился в Англии.
— Прекрасно! Тогда, если вы не против, будем изъясняться на английском. Мой итальянский, видите ли… Я ведь уехал из Италии еще трехлетним ребенком…
— Не возражаю.
— Если не ошибаюсь, мой визит вас несколько озадачил?
Чезарио молча кивнул.
Маттео проделал в воздухе жест, как бы указывая на окружающий их замок.
— Отец частенько рассказывал о чудесах замка Кординелли… Бывало, в деревне любовались огнями фейерверков, которые здесь устраивались по праздникам.
Чезарио доел яблоко и бросил огрызок на стол.
— Все стало добычей войны, — пожал он плечами.
— Или добычей вашего дяди? — Маттео стремительно подался вперед.
Гримаса отвращения на миг исказила лицо Чезарио.
— Этот ростовщик!.. — процедил он. — Да, теперь все это в его руках.
— Пока он жив… — гость неотрывно глядел ему в глаза.
— Люди, подобные ему, слишком жадны, чтобы умереть.
— Таких субъектов американцы называют «шейлоками», по имени одного скряги из известной пьесы, — Маттео поддержал шутку Чезарио.
Тот усмехнулся:
— Шейлок! Как к нему подходит! Назвали, что припечатали.
С таким видом, будто речь идет об обыденных вещах, Маттео продолжал:
— Ваш дядя одинок… Кроме вас, у него нет никаких родственников. А между тем на его счету в банке — ни много, ни мало — двести миллионов лир.
Чезарио бросил на него быстрый взгляд и внезапно увидел в незнакомом старом человеке… себя.
— Я думал об этом, — проговорил он, мгновение помешкав. — Такая свинья дышит — только небо коптит… Но если я его убью?
Маттео понимающе кивнул.
