Дина намочила ватку нашатырем и сунула ей под нос. Танька резко дернулась, чихнула и крепко ухватила Динку за лацканы жакета:
— Мы падаем, да? Скажи… Мы разобьемся… Я всегда знала…
— Перестань. Чувствуешь, мы летим ровно, даже не снижаемся. Ты посмотри в окно.
— Не могу, — всхлипнула Танька. — Ты знаешь… я… высоты боюсь.
— Как? — опешила Динка. — Как же ты летаешь?
— Ты только никому не говори! — испуганно пролепетала Танька. — А то меня из отряда отчислят…
Динке самой было страшно смертельно, но Танькина логика ее развеселила. Она боится быть отчисленной из отряда больше, чем разбиться…
— Выпей корвалольчику, — Динка накапала ей сорок капель. — Успокойся. Я не понимаю, если так, то какого черта ты пошла в стюардессы?
— Я сама не понимаю… Предложили, и пошла… Я не знала, что начну бояться… — Танька выпила лекарство и перевела дух. — Сначала все было нормально, а потом я однажды глянула вниз… и все… Поняла, что не могу. Мне нельзя разбиваться… Мама и Дуська без меня не протянут…
Динка опустилась рядом и обняла ее:
— Ты же знаешь, что Костик классный пилот. И Илья Андреевич тоже. Говорят, он в полярной авиации служил, а там еще похлеще, чем здесь, бывало…
— Да, Костик классный пилот, — кивнула Танька. — Но я же не дура. Без шасси у нас нет шансов. Мы сядем на брюхо, под фюзеляжем внизу топливные баки. От трения корпус загорится, а если в баках останется хоть капля топлива, то мы взорвемся. Все просто, Диночка. Если не расплющимся в лепешку, то взорвемся и сгорим.
— Они что-нибудь придумают, — как можно убедительнее сказала Динка.
— Что? — Танька опять закрыла лицо ладонями. — Мне так страшно, Диночка… У меня сейчас остановится сердце. И мы так и не побываем в Париже…
Сколько рыжая маленькая Танька хранила свою тайну, свой страшный секрет? Как она ходила по салону, улыбалась, хихикала, отпускала шуточки, когда сердце замирало от парализующего волю страха?
Она никогда не смотрела в иллюминатор, ни под каким предлогом. Она полностью сосредотачивалась на салоне, уговаривая себя, что это всего лишь автобус, и мчится он не по небу, а по шоссе…
Но еще больше, чем высоты, она боялась, что об этой ее тайне кто-то узнает. Где еще она сумеет так заработать? В ее годы, с ее куцей специальностью и с ребенком на руках… Для своих двадцати Танька считала себя обеспеченным и вполне самостоятельным человеком. И эту обеспеченность и самостоятельность дала ей авиация.
И она надевала на лицо свою привычную улыбочку, смешно морщила носик, так что конопушки разбегались к кудряшкам… и никто на свете не догадался бы, что она сейчас чувствует…
Динка обнимала подругу и думала о том, какая она взрослая и маленькая одновременно… Как мамин пирог «зебра», в котором разводы шоколадного бисквита перемешаны с обычным. Она боится разбиться, но хочет посмотреть Париж…
— Борт сто двенадцать — шесть — два, ответьте руководителю полетов.
— Борт сто двенадцать — шесть — два слушает.
— Через десять минут пожарные машины и «скорая помощь» будут в аэропорту. Мы готовим вам полосу семь-два.
— Спроси, сколько метров, — велел Костя.
— Сообщите длину полосы.
— Костя, — повернулся к нему Олег Петрович, — я помню семь-два. Она короткая.
— Борт сто двенадцать — шесть — два, износ полосы сорок процентов, но при северо-западном ветре вам удобнее планировать в этом направлении.
— Угол подлета, — бросил штурману Костя.
— Сто пятнадцать.
Костя и Елисеев переглянулись. Оба ясно понимали, что приземляться на короткую изношенную полосу слишком рискованно. Но остальные расположены в другом направлении, с наветренной стороны, и при заходе на посадку трудно будет избежать крена и погасить скорость. А чем больше скорость, тем выше сила трения, тем реальнее угроза пожара или даже взрыва.
— Весело, — буркнул Елисеев. — И так не эдак, и эдак не так.
— При подлете к семь-два ваш курс не будет пересекаться с основными эшелонами, — сообщил руководитель полетов. — Ваше решение?
— Командир, — вдруг позвал Елисеев.
Костя повернулся, и тот указал ему глазами вниз. Под крылом самолета плавно изгибалась Сена…
Костя поправил микрофон, помолчал и решился:
— Просим сообщить нам возможность посадки на воду. Повторяю: наше решение — садиться на воду.
— Мне нужны координаты акватории шириной не менее пятидесяти метров, — сказал штурман.
— Борт сто двенадцать — шесть — два, посадка на воду, запрос акватории шириной полета, — повторил руководитель полетов и добавил: — Вы… хорошо подумали? У нас здесь шесть пожарных машин…
— Да, мы решили, — ответил Костя.
— Вы… знаете статистику таких посадок? — Диспетчер был ошарашен услышанным.
— Знаем. — Костя оглядел свой экипаж и вдруг улыбнулся: — Бог не выдаст, свинья не съест.
— А! — понял диспетчер. — Русский авось?
Конечно, все сидящие в кабине лайнера Ил-62М и все ведущие его полет из контрольно-диспетчерского пункта аэропорта Орли знали статистику. Более того, каждый из случаев таких аварийных посадок в истории мировой авиации потом тщательно анализировался летным составом во всех странах мира.
А статистика была неутешительной.
