Сколько он оставался в этом полусне-полуяви, Джеймс не знал. Может быть, века, или минуты… Образы в сознании наслаивались, образовывали причудливые калейдоскопические комбинации, но тут же рассыпались и создавали новые еще более странные картины. Время, как и мир за бортом, превратилось в ничто; оно могло существовать, но больше не имело смысла. Джеймс существовал так же: живой, но безвольный, внешне неподвижный, а внутри – шквал бешеной, бессвязной деятельности.
Затем, спустя целую вечность, Эмрис произнес: «Это здесь», – и Джеймс вздрогнул от звука его голоса. Он увидел внизу быстро приближающуюся землю. Через минуту вертолет уже застыл неподвижно… только вот где? Ночь длилась. Темнота окружала их. Джеймс понятия не имел, сколько времени они летели и где находятся. Рис выключил двигатель и фары, и какое-то время они подождали, пока лопасти перестанут вращаться. Затем ступили на землю, в полное безмолвие. Ни машин, ни лая фермерских собак вдалеке, даже ветер не шелестел сухой травой под ногами.
– Думаю, костер бы не помешал, – промолвил Эмрис.
Да что же тут найдешь для костра в такой темноте, подумал Джеймс и обернулся, ощутив неожиданное тепло. Позади горел вполне приличный костер, языки пламени тянулись ввысь.
Они стояли у костра, греясь. Джеймс размышлял о том, что все происходящее все дальше уходит от реальности. Вот уже второй день он шаг за шагом удалялся от обыденного в сторону чудесного. И, как ни странно, это его не особенно удивляло. А что такого? Вполне естественно стоять среди ночи возле костра, ощущая его живительное тепло. Ситуация такая же старая, как и само человечество.
А потом Эмрис запел.
Он просто открыл рот, и выпустил в мир чудесный голос, словно наклонил бокал и пролил тонкое редкое вино, дав ему свободно утекать в ночь.
Джеймса так поразило это неожиданное выступление, что он не сразу сообразил, что ни слова не понимает из того, что поет старик. Слова напоминали гэльские, но такого гэльского Джеймс никогда не слышал. Мелодия была одновременно и жалобной, и мучительно горько-сладкой, душевной она была, как в лучших старых шотландских и ирландских балладах, где пелось о мертвых возлюбленных, проигранных битвах, павших героях. Джеймс зачарованно смотрел, как этот замечательный человек своим великолепным голосом творит чудо.
Эмрис, похоже, прекрасно понимал, о чем он поет, в голосе его звучали властность и проникновенность. Он не просто пел, он жил в песне. А может, он и становился самим собой, только когда пел? На глазах Джеймса привычное обличье исчезло, теперь перед ним стояло загадочное существо, словно Эмрис сбросил маску, которой вынужден был прикрывать свою нездешнюю сущность.
Джеймс одернул себя. Это все усталость, почти истощение, эмоции, вызванные каскадом недавних событий. Он попытался вслушаться и тут же заметил, как ускорилось сердцебиение. Кожу на затылке покалывало, и он начал чувствовать, будто его разрывают пополам. Кто-то схватил его душу двумя чудовищными руками и теперь тянет в разные стороны. И, что самое странное, душа не рвется, а покорно растягивается.
Краем сознания он отметил, что воздух вокруг него словно бы твердеет. Мелькнула мысль: вот каково приходится насекомым, заживо утонувшим в янтаре.
Ощущение того, что он растягивается, становится все более тонким и бесплотным внутри, все более твердым снаружи, было довольно противным, к тому же что-то происходило с глазами – по краям поля зрения все плыло. Он стоял перед огнем, слушал этот дивный голос, и чувствовал, как его окружает нежная, но властная сила; каждая нота этой песни, казалось, тянулась золотой нитью, связывая его сияющими петлями.
Эмрис поднял лицо к невидимым небесам, и песня взлетела ввысь, в черную ночь. Джеймс видел только сверкающую россыпь красно-золотых искр, вылетающих из костра. И вдруг напряжение внутри исчезло. Он был свободен. Зато пришло ощущение стремительного подъема, словно он стал одной из искр, и теперь вместе с другими улетал в небо. Во всем теле ощущалось покалывание, и в этот момент его
А самое главное, он стал понимать, что песня Эмриса – не бессмысленный набор неизвестных слов; в ней был ритм, рефрены, а незнакомые слова превращались в сложную рифмованную балладу. И чем дальше он слушал, тем лучше понимал, о чем поет старый бард.
