Со времен нашего освобождения мать страдала бессонницей и часто принимала барбитураты. Аптекарь был другом нашей семьи и не требовал рецепта. Не соображая сама, что делаю, с вокзала я направилась прямо к нему и взяла таблеток, якобы для мамы. Дома я взглянула на фортепьяно, которое мне предоставили власти после войны, легла и проглотила все таблетки.
Должно быть, мой ангел-хранитель не дремал, потому что, по чудесному совпадению, у мамы в тот день разболелась голова и она послала кого-то из магазина к тому же аптекарю. Когда ей сказали, что там побывала полчаса назад я и забрала снотворное, мама побежала домой и успела вовремя. Она вызвала врача, и он спас меня.
После моего выздоровления мама настояла на том, чтобы я проконсультировалась с психиатром. Доктор, которого она отыскала, оказался мудрейшим человеком в мире. Он заставил выложить ему все, что у меня на душе, и я в слезах объяснила, что с 1938 года живу в постоянном страхе и у меня нет никакого желания длить такую жизнь.
Несколько часов он слушал мой рассказ о том, через что я прошла, а потом сказал просто: «Я хорошо понимаю вас, Зузана, и не удивляюсь вашему поступку. Я не могу ничем вам помочь, потому что я бы сам, вероятно, на вашем месте поступил так же. У вас нет психического заболевания».
Его слова поразили меня, а потом я испытала невероятное облегчение. Я не была сумасшедшей. То, что я натворила, вполне объяснимо. Этот невозмутимый врач-специалист не стал мне ничего выписывать. Не послал к другому врачу. Он дал мне лучшее лекарство – он оправдал то, что я уже сделала, и, что еще важнее, позволил мне двигаться дальше без оглядки.
Я понимала, что мне повезло – я выжила в страшных условиях. Слова врача помогли мне заново почувствовать, какое благословение то, что есть еда, крыша над головой, одежда. Я не поправилась за ночь и не могу сказать, в какой именно момент мое уныние прошло.
Потом Виктор признался мне, что еще в первые годы нашего брака я была на самом деле далека от психического здоровья, заигрывала с мыслью о самоубийстве, и он боялся, что я никогда не выздоровлю до конца.
Музыка была мне необходима, чтобы чувствовать себя хорошо, но еще в большей степени необходим был Виктор.
До встречи с ним я понимала только то, что моя настойчивость в отношении музыки поддерживает меня физически и эмоционально. Даже мать понимала это, хотя не карьеры пианистки желала бы она для дочери. Она бы предпочла, чтобы я удачно вышла замуж и нашла бы солидную конторскую работу, которая бы гарантированно обеспечивала меня. Но мама знала, что я не вынесла бы концлагерей без музыки, которую хранила в сердце.
И еще она часто повторяла: «Твой отец хотел, чтобы ты стала музыканткой». Она любила папу и желала выполнить его волю. Выбор призвания я уже сделала, и теперь оставалось только продолжать во что бы то ни стало.
Музыка была одним из моих чувств, почти утраченным за годы войны, и мне следовало потрудиться, чтобы вернуть себе его.
Музыка была моим сопротивлением миру.
МАМА – удивительный человек. Она быстро оправилась после всех несчастий военного времени. Однако она не могла забыть отца и даже и не посмотрела на другого мужчину. Она так любила папу, что ей было больно говорить о нем.
На его день рожденья мы каждый год покупали цветы, но на этом заканчивались напоминания о нем. Многие овдовевшие вступали после войны в новый брак, и несколько мужчин, потерявших жен в концлагерях, хотели жениться на моей матери. Но ей хватало своего магазина и меня.
Вероятно, чувствуя, что мне нужно поговорить с кем-то, у кого есть со мной общее прошлое, она познакомила меня с несколькими молодыми людьми, пережившими Холокост и вернувшимися на родину на поиски родственников, которые на самом деле погибли. С ними мама была очень добра, приглашала их к нам домой, угощала, и мы могли обменяться воспоминаниями. С ними мне было общаться легче, чем с другими ровесниками.
Как и многие из них, я испытывала чувство вины из-за того, что выжила, потому что тысячи более достойных людей, которые стали бы великими учеными, художниками, музыкантами или поэтами, погибли. Почему я вернулась из ада, а они нет? Но и обычные люди, убитые в военные годы, имели право на жизнь и все равно погибли.
Тем, кто не выжил, я десятилетиями старалась отдать долг, напряженно работая и пытаясь стать достойной того, что выжила сама.
Это чувство неполноценности преследовало меня в девятнадцать-двадцать лет, оно было одной из причин попытки самоубийства, после которой доброта профессора Садло и моя группа камерной музыки спасли меня от отчаяния. Садло убедил Рауха позволить мне выступать. У меня состоялся первый настоящий концерт в Праге, и я имела большой успех. Как приветствие Мадам, сидевшей среди публики, я сыграла прелюдии и фугу № 1 из «Хорошо темперированного клавира» Иоганна Себастьяна Баха, а еще шопеновский «Этюд», опус 10, кое-что из Дебюсси и Мартину и опус 1 Бетховена, поскольку знала, что мне хорошо удается Бетховен.
