Занявшись вплотную делом Берты Мерретт, Уильям Хорн понял, что не имеет никаких веских доказательств убийства. Единственным свидетелем преступления был сам обвиняемый. Инспектор Флеминг упустил возможность допросить и запротоколировать высказывания Берты Мерретт, которая, несмотря на тяжелую рану, помнила ход событий. Таким образом, у Хорна были показания врачей и родственников, которые в суде не являются полноценными свидетелями. Были убедительные моменты, дававшие основание для признания Дональда виновным, но не было доказательств. Оставались косвенные улики. Но и здесь сказалась небрежность Флеминга и полицейских констеблей. Самым досадным было то, что утеряли письмо, не дописанное Бертой Мерретт. Может быть, его содержания было бы достаточно, чтобы установить, думала ли она о самоубийстве. Хорн не видел другого выхода, как попытаться обратиться к помощи судебной медицины. Может быть, удастся доказать, что подобный выстрел нельзя произвести своей рукой.
В материалах дела у Хорна был мало обнадеживающий документ. Дело в том, что I апреля после смерти потерпевшей профессор судебной медицины Эдинбургского университета Харвей Литлджон произвел вскрытие трупа Берты Мерретт. В его протоколе можно прочитать: «За правым ухом пострадавшей имеется медицински обработанное входное пулевое отверстие. Пулевой канал проходит резко вперед и немного вверх. Через два — два с половиной сантиметра пуля застряла в основании черепа. Развившееся воспаление мозговой оболочки привело к смерти». Но решающим было следующее: «Не удалось установить, с какого расстояния произведен выстрел. Что касается направления канала пули, то можно предположить самоубийство».
В 1926 году Харвей Литлджон слыл авторитетнейшим медиком Шотландии. С 1906 года он был руководителем, может быть, самой знаменитой кафедры судебной медицины во всей Великобритании и последователем своего не менее знаменитого отца Генри Литлджона. Хорн не знал, что Литлджона мучили сомнения в правильности его заключения по делу Берты Мерретт, когда он узнал об образе жизни ее сына. Эти сомнения усилились в июле, после встречи с врачами Белем и Холкомбом, лечившими Берту Мерретт. Оба не верили в самоубийство. Они утверждали, что при поступлении Берты Мерретт в больницу ее рана не имела следов ни пороха, ни дыма. Они умели распознавать эти следы, так как им приходилось иметь дело с самоубийцами, и сразу заметили бы их. Литлджон чувствовал, что в шестьдесят пять лет совершил одну из тех ошибок, от которых предостерегал своих студентов. Он настолько поверил в то, что здесь имело место самоубийство, что ему даже в голову не пришло поговорить с врачами еще в апреле о следах на входном отверстий пули. Страдающий от болезней, он увидел в своей ошибке признаки старости и никак не мог придумать, как ее исправить.
За последние двадцать лет Литлджон видел по крайней мере пятьсот случаев самоубийств, совершенных огнестрельным оружием, но сам, как, впрочем, большинство судебных медиков его поколения, не занимался изучением оружия. Экспертизы, связанные с огнестрельным оружием, долгое время не являлись областью судебной медицины, а были делом оружейников. И лишь молодое поколение судебных медиков, в основном со времен первой мировой войны, в связи со все более увеличивающимся числом ранений огнестрельным оружием занялось его изучением. К нему относился ученик Литлджона — Сидней Смит. Уроженец Новой Зеландии, предприимчивый молодой человек, но без всяких средств к существованию, он прибыл в Эдинбург в 1908 году и начал изучать медицину. Благодаря случаю, он стал ассистентом Литлджона, то есть судебным медиком.
С 1917 года Сидней Смит возглавлял Институт судебной медицины в Каире.
Будучи очень энергичным, к 1926 году он уже имел лаборатории, каких не встретишь ни в Англии, ни в Шотландии, и был опытнее самого Литлджона. Летом 1926 года он проводил свой отпуск в Эдинбурге, где посетил Литлджона в его холостяцком доме. Литлджон не переставал думать о деле Берты Мерретт и поделился своими мыслями со Смитом, который тотчас предложил решение проблемы.
