Арцимович был снова точно на ринге, как в далекие годы молодости в Сосновке. Чутка, собранна, отмобилизована каждая клеточка тела. Глаза пристально, настороженно ловят каждое движение противника. А мозг со скоростью компьютера принимает единственно правильное решение.
Бой только начат. И противник еще неизвестен. Первый раунд — осторожная разведка: боксеры лишь присматриваются друг к другу, кружат по рингу, обмениваясь незначительными короткими ударами.
Правда, пространство ограждают не упругие канаты ринга, а глубокие кожаные кресла. И торсы бойцов не обнажены до пояса, а, наоборот, облачены в блестящую белизну входящих в моду нейлоновых сорочек. И руки бойцов уверенно держат дымящиеся сигареты и высокие бокалы с коктейлем.
Арцимович и Головин ведут первый разговор с коллегами из США и Англии Л. Спитцером и П. Тонеманом. Как недвусмысленно им дал понять хозяин дома Ханнес Альвен, эти двое, по-видимому, также занимаются у себя проблемами термоядерного синтеза.
Никто из присутствующих в доме Альвена не говорит впрямую о подробностях и деталях своей работы. Незримая черта, как граница, еще разделяет их. Но много ли надо специалистам, чтобы понять, как же нелеп этот незримый водораздел, который разобщил исследователей, бьющихся над грандиозной, быть может, одной из самых человечных проблем.
Разговор тянется с перерывами, паузами, несущественными на первый взгляд вопросами и ответами.
Давно уже растаяли кубики льда в высоких бокалах. Для этого оказалось достаточно тепла ладони, которой в самом начале разговора Арцимович обхватил так и неопустошенный тонкостенный сосуд. Он даже не заметил, как разошелся этот прозрачный, идеально точный кубик льда.
Какой же срок потребуется, чтобы растаяло недоверие физиков друг к другу? И сколь велики будут затраты энергии?
Они говорят о литературе, о Достоевском, которым так увлекается сейчас Запад.
— Никто не станет спорить, — говорит Арцимович, — что Достоевский — великий писатель-психолог, занимающий в мировой литературе место, равное Шекспиру. Но ведь никто не станет прикладывать шекспировский «шаблон» к современным англичанам.
Беседа оживилась, растаяла настороженность. И хотя о физике, о том, что планируется, задумано, свершается в их лабораториях, далеких от уютного дома Ханнеса Альвена, они больше не говорят в тот вечер, какая-то новая, едва открывшаяся тропа доверия и взаимных симпатий уже появляется перед ними.
Четыре дня работал симпозиум по космической электродинамике. Уже выступил со своим докладом советский астрофизик Андрей Борисович Северный. И был встречен с большим интересом. Доклад Арцимовича объявлен вне программы. Так в первый же день сообщил им с Головиным Ханнес Альвен. И это, как показалось Арцимовичу, несколько осложняло дело.
Ну действительно, кого из приехавших астрофизиков могут всерьез заинтересовать их работы по пинч-эффекту? Двух-трех, не более. Это не аудитория в Харуэлле, где улавливалось, воспринималось с кровной заинтересованностью любое слово, произнесенное Курчатовым. Правда, можно на их исследования посмотреть и иным взглядом. Это удалось, например, Ханнесу Альвену. Работа в какой-то мере может быть сопредельна интересам астрофизики. Но для того чтобы понять это, необходимо выйти из плена привычных для своей области науки представлений.
Все эти дни Арцимович непривычно сдержан, задумчив и замкнут.
Вопреки мрачным предположениям Льва Андреевича зал, где проходил симпозиум, был заполнен до отказа. На заседание пришли не только участники форума специалистов по космической астрофизике, но и ученые Стокгольма и даже студенты, прослышав о предстоящем докладе советского академика, имени которого еще никто не знал. И, поднявшись на трибуну, окинув взглядом переполненные ряды уходящих вверх скамеек с пюпитрами, ощутив на себе сотни взглядов, Арцимович пожалел, что нет в карманах пиджака спасительных коробок с «Казбеком». Непривычный, необходимый по протоколу галстук сдавил шею. Он ослабил тугой узел. И бросил первые слова в ждущий, настороженный зал.
Да, английский язык Арцимовича был далек от совершенства. Но так продолжалось первые несколько минут. Потом сила, решительность, напор и целеустремленность исследовательской мысли вдруг предстали перед слушателями, несмотря на непослушные еще докладчику слова и фразы чужого языка. Советский ученый говорил ка языке мысли, поиска. Он открывал мир иных представлений, противоречивых исканий и совсем неожиданных открытий.
И опять, как весной в Харуэлле во время доклада Курчатова, слушателей поражало это столь непривычное, но часто повторяемое понятие «мы», «у нас», «нам удалось». Этим обобщением докладчик давал понять, что проблемой термоядерного синтеза занимаются не отдельные группы, это не цель для разрозненных напряженных исканий, а благодатный плацдарм для сосредоточения сил ученых многих стран. И это было, пожалуй, главным, что захватило аудиторию, — призыв к взаимному сотрудничеству.
