Но тут перед его взором начали мелькать огненные язычки. Они молниеносно вспыхивали, искрились в причудливом танце на стекле кабины пилотов, исчезали и снова появлялись, как разноцветные россыпи фейерверка. Какой-то огненный ветер обдувал самолет! А потом [74] - перекрестные вспышки молнии, и на корабль обрушились потоки воды.
Неприступной грядой стояли гигантские нагромождения облаков. Словно неведомая сила подхватывала тяжелый самолет и бросала его вверх. Мгновение - и швыряла вниз. Опять бросок вверх, чуть более легкий, но резкий. И вновь провал в яму без дна. Летчики синхронно парировали рулями броски, маневрировали, уводили самолет от огненных облаков. Временами казалось, что машина, очутившись в центре облачно-грозового фронта, не выдержит этой бури. Одна надежда - моторы. Только они держат самолет в воздухе, и он, наматывая километры, идет своим курсом.
Огненная пляска делалась все яростней. Теперь уже и моторы были озарены оранжевым сиянием. Лопасти винтов вычерчивали светящиеся круги. Светлые пятна ложились на крыло, на нос корабля, закреплялись, лучились, образуя розовые букеты. Кисточки стекателей не успевали сбрасывать накопленные самолетом запасы статической электроэнергии. Вдруг стекла пилотской кабины вспыхнули необычайно ярким свечением, словно плеснули керосин в затухающий костер. Ослепляющие зигзаги молний, толчки, броски следовали один за другим. Пилотажные приборы - указатель скорости, авиагоризонт - вышли из строя, действовал лишь высотомер.
Ну а как пассажиры? Штурман выбежал посмотреть на них, но в неосвещенной кабине ничего толком не разглядел. Все вроде бы застыли на своих местах, криков, стонов, паники нет, а это главное. И он тут же поспешил к своему столику. Войдя в кабину пилотов, он остановился на пороге, потрясенный зрелищем, которое увидел. Вся носовая часть корабля горела, на стеклах полыхали языки пламени. Узлы, детали и даже люди, работающие в кабине, искрились, настолько они были наэлектризованы. У командира, сидевшего в кресле, волосы шевелились и поднимались, образуя сияющую корону над головой, нечто вроде нимба, и он напоминал изваяние святого.
Видя, что происходит что-то невероятное, ужасное, штурман схватил парашют да за дверь. Хорошо, что не растерялся радист, закричал: «Стой! Ты что? Опомнись, не пугай людей!»
Снова ослепляющий удар молнии. Второй пилот [75] вскрикнул: «Командир, приборов не вижу!» Павлов к нему - в чем дело? Но второй пилот уже пришел в себя и, скрывая беспокойство, сказал: «Скорость отказала».
Павлов кивнул - сам, мол, знаю. А про себя подумал: «Поздно хватился, брат…» В какой-то миг командиру показалось, что самолет идет на петлю, и он, повернувшись ко второму пилоту, крикнул: «Держи штурвал!» Конечно, никакого восхождения на «петлю Нестерова» не было и не могло быть. Но положение было очень тревожное.
- Двадцать пять минут, - рассказывал мне позже Владимир Павлов, - трепала нас гроза, выматывая все силы. Но должен же быть конец этому аду, думаю я. Когда же? И тут вижу первый просвет в тучах. Неужто пронесло?! Толчки еще не прекратились, однако заметно ослабели. Опять просвет. Похоже, над головой остается лишь тонкий слой серой ваты… Сомнений нет: самолет вырывается из кипящих облаков! Машинально смотрю на часы: с момента вылета прошло только тридцать минут. Но каких минут!… Теперь, по расчетам, мы находимся над морем. А море тоже не сахар. Ведь летчику всегда приходится бороться с тремя видами зла - грозой, морем и горами. Тридцать минут я был во власти стихии и как мог боролся с грозой…
Штурман уточняет курс, бортрадист восстанавливает связь с аэродромом. Найти его ночью после такой встряски непросто. До боли в глазах Павлов обшаривает взглядом землю. И вдруг вдали мощный луч прожектора длинным столбом врезается в небо, как зарево пожара. Путь к аэродрому открыт. Вспыхнула цепочка стартовых огней. Стали видны контуры посадочной полосы. Луч прожектора поворачивается, мягко ложится на землю, прокладывает на площадке серебристую дорожку. Павлов сбавляет газ. Самолет ласточкой ныряет в черную бездну. Тихо урчат моторы. Прямо перед пилотом на приборной доске спокойно мерцают звездные блики. Полет окончен. А вот то, что было между вылетом и посадкой, останется в памяти на всю жизнь.
…Слова «большой Дуглас», видимо, облетели всю многочисленную колонию союзнической авиалинии. На следующее утро в школу, где размещался летный состав, пришла делегация женщин. Спросили они не «русского начальника», как прежде, а командира «большого [76] Дугласа». Им сказали, что «дугласы» у нас все одинаковые, отличаются только по номеру на хвостовом оперении. Но женщины стояли на своем:
- Как, все одинаковые? Один из ваших «дугласов» большой - он берет тридцать два пассажира.
Тогда мы поняли, в чем дело. Павлов из скромности сперва не хотел выходить, мы чуть не насильно заставили его встретиться с делегацией. Оказывается, ему принесли благодарственный адрес от семей спасенных им американских летчиков.
