Неревен прислушался: в толпе хвалили за гордость Марбода Кукушонка, хвалили советника Ванвейлена, а больше всех, как всегда, хвалили советник Арфарру, который несомненно и нашел, вместе с Ванвейленом, виновника.
Вечером усталый и побледневший Арфарра принял Ванвейлена; говорили вначала о ярмарке. Ванвейлен долго и пространно рассказывал о старейшине в желтой шапке.
– Боги, говорит, не торгуют… А ведь и вправду не торгуют! – вдруг сообразил Ванвейлен. – Воруют, убивают, творят, – а торговать не торгуют. А в империи крестьяне тоже так говорят?
– В империи, – сказал Арфарра, – говорят по-вейски, а не по-аломски.
Ванвейлен не понял:
– Какая разница?
– Это ведь не крестьянин вам говорил о тождественности собственности и собственника, это ведь язык за него говорил. Алом ведь не говорит: «Мой горшок», он говорит: «Я – горшок, я – меч, я – конь». Сеньор считает, что человек не имеет собственного «я», если у него нет коня и меча, а горожанин думает, что у него нет «я», если нет дома и лавки. Человек уверен, что его «я» есть его имущество, и когда он умирает, на тот свет за ним отправляют все составные части этого «я» – одежду, оружие, утварь… – Советник помолчал и грустно добавил, – И добиться в такой стране благосостояния – это все равно, что добиться учености в мире, где книги жгут со смертью автора.
Арфарра внезапно закашлялся. Прибежал монах. Ванвейлен терпеливо ждал, пока советник пил теплый и склизкий настой морских желудей.
– А что значит «я» для вас, господин советник?
Арфарра помолчал, потом произнес:
– «Я» – это такое условное слово, которое получает значение лишь в акте речи, и значением которого является лицо, произносящее речь.
Королевский советник закутался в плащ.
– Господин Ванвейлен, – сказал он. – Буду с вами откровенен. Вы не раз становились на мою сторону. Почему же вы сегодня сделали все, чтобы спасти от казни Марбода Кукушонка?
– Но ведь он невиновен, – сказал Ванвейлен.
Арфарра вздохнул. Он понял, что все-таки имеет дело с дикарем. Дикарем, который и хотел бы соврать на божьем суде, да не смеет, потому что думает, будто его тут же поразит молния.
Ванвейлен возвращался в свой городской дом задумчивый и невеселый. Вокруг обустраивались на Весенний Совет: Ванвейлен впервые сообразил, почему в Мертвом Городе нет деревьев: их все время вырубали на палисады, частоколы и костры.
В самой Ламассе было людно и весело. Нищий монашек-ятун привязался к Ванвейлену, клянча погадать. Ванвейлен кинул ему монетку и спросил, мудрый ли человек советник Арфарра. Нищий спрятал монетку и сказал:
– Мудрому человеку, однако, не пристало быть при королевском дворе.
Ванвейлен доехал до своего городского дома. Дом раньше был пекарней и лавкой. Тын вокруг был прочный и гладкий; городские цеха запрещали иметь зазывные вывески и иным способом отбивать покупателей друг у друга. На воротах бывшей лавки висел, впрочем, щит с бронзовым навершием. Городская ратуша раздала для украшения щиты, захваченные в битве против далянов, когда, по словам горожан, «третьи стали первыми».
Ванвейлен спешился во дворе. У коновязи ели овес два незнакомых недорогих коня: саврасый и вороной с белой отметиной. Ванвейлен вгляделся в шитье на переметной суме – два лося с длинными переплетенными шеями, «травяное письмо». Гонцы от графа Арпеша, стало быть, известия о Бредшо после двухнедельного перерыва.
Ванвейлен взбежал в обеденный зал. Пятеро его спутников сидели вокруг дубового стола и вид у них был такой, про который говорят: и пест сломался, и ступка треснула…
– Бредшо?! – спросил Ванвейлен, увидев письмо.
– С Бредшо пока все в порядке, – ответил Нишанов.
А Стависски влепил кулаком по столу и сказал:
– О, боже мой! Какие мы идиоты! Страшно думать, что с нашим кораблем делают в империи!
Вот уже вторую неделю, как я путешествую с Даттамом, самым крупным торговцем королевства и побратимом короля.
Официальная цель нашей поездки состоит в том, чтобы судиться с общиной бога-рудокопа Варайорта. Есть где-то в горах серебряный рудничок, на который Даттам положил глаз. Земля вокруг рудничка принадлежит дружественному Даттаму графу какому-то, но – вот загвоздка, – сама община рудокопов свободна. Рудокопы люди серьезные, потомки каких-то не то разбойников, не то повстанцев, и в конце предыдущей династии заимели от государства договор, согласно которому не продадут себя никому, пока «стоит белое озеро и белая скала», – имеются в виду озеро и скала на островке.
Словом, дело Даттама весьма безнадежно, – несмотря на всю его жадность, озера ему не выпить, а крестьяне здешних мест весьма консервативны и условий таких договоров, об озерах и скалах, придерживаются буквально.
