Сто тайных чувств полностью

Помню тот день, когда мне впервые пришло в голову избавиться от Гуань. Было лето, через несколько месяцев после ее приезда. Гуань, Кевин, Томми и я сидели на лужайке перед домом, ожидая, когда же хоть что-то произойдет. Двое друзей Кевина прокрались в сторону нашего дома и включили поливальную установку. Мы с братьями услышали характерный плеск и журчание воды по трубам и успели убежать до того, как дюжина разбрызгивателей взорвалась струями воды. А Гуань просто стояла там, мокла и удивлялась, как много родников забили из-под земли одновременно. Кевин и его друзья подвывали от смеха.

– Это плохо! – крикнула я им.

Тогда один из друзей Кевина, чванливый второклассник, в которого были влюблены все девчонки, сказал мне:

– Эта тупая китаеза – твоя сестра? Эй, Оливия, это значит, что ты тоже тупая китаеза?

Я была так взволнована, что закричала:

– Она не моя сестра! Я ненавижу ее! Хочу, чтобы она свалила обратно в свой Китай!

Томми потом наябедничал дяде Бобу, что я такое сказала, и тот обратился к матери:

– Луиза, тебе стоит поговорить с дочерью.

Мама покачала головой с грустным видом:

– Оливия, мы никого не ненавидим. «Ненавижу» – это ужасное слово. Оно причиняет боль и тебе, и окружающим.

Разумеется, после этого я возненавидела Гуань еще сильнее.

Хуже всего было делить с ней спальню. Ночью она любила распахивать шторы так, что свет уличного фонаря лился в комнату, где мы лежали на расположенных бок о бок одинаковых кроватях. Под этой «прекрасной американской луной», как она это называла, Гуань болтала по-китайски. Она говорила и говорила, пока я притворялась спящей. И продолжала трепаться на китайском, когда я просыпалась. Так я стала единственной в нашей семье, кто выучил китайский. Это Гуань меня заразила. Я впитывала ее родной язык через поры, пока спала. Она запихнула свои китайские секреты в мой мозг и изменила мое восприятие мира. Вскоре мне даже снились кошмары на китайском.

Взамен я обучала ее английскому. Думаю, именно поэтому она никогда толком на нем и не заговорила. Из меня вышел не особо увлеченный учитель. А однажды, когда мне было семь, я сыграла с Гуань злую шутку. Мы лежали в постелях в темноте, и тут Гуань позвала меня:

– Либби-а! – А потом она спросила по-китайски: – А как по-американски называется та вкусная фрукта, которую мы ели вечером?

– Отрыжка, – сказала я и зажала рот руками, чтобы не прыснуть со смеху.

Она произнесла, спотыкаясь на каждом слоге: «о-ты-лы-жы-ка»[7].

– Ох! Какое корявое слово для такого тонкого вкуса. Я никогда не ела таких вкусных фрукт. Либби-а, ты счастливая девочка. Если бы только моя мама не умерла…

Гуань могла перейти от практически любой темы к трагедиям своей жизни, и все это на нашем секретном китайском языке.

В другой раз она наблюдала, как я сортирую открытки к Дню святого Валентина, разложив их на кровати.

– Что это за форма? – Гуань подошла и взяла одну из открыток.

– Сердце. Означает любовь. Видишь, на всех открытках сердца. Я должна вручить открытку каждому из своих одноклассников, но это вовсе не значит, что я всех люблю.

Гуань вернулась на свою кровать.

– Либби-а… – протянула она. – Если бы только моя мама не умерла от больного сердца…

Я вздохнула, но не посмотрела на нее. Опять она за свое.

Гуань полежала молча пару минут и продолжила:

– Знаешь, что такое больное сердце?

– Что?

– Это когда твое сердце согревает тебя рядом с семьей, потом соломенную крышу уносит, а заодно и тебя.

– Ох.

– Так что она умерла не из-за болезни легких. Ничего подобного.

Потом Гуань поведала мне, как наш отец заразился мечтательностью. Он не мог перестать думать о богатстве, о легкой жизни, в итоге потерялся и уплыл прочь из их жизни, стерев все воспоминания о брошенных жене и ребенке.

– Я не говорю, что наш отец плохой человек, – хрипло прошептала Гуань. – Нет. Вот только преданность подкачала. Либби-а, ты знаешь, что такое преданность?

– Что?

– Ну, например, ты просишь кого-то отрубить себе руку, чтобы спасти тебя от падения с крыши, а он тут же отрубает обе, чтобы показать, что ему это только в радость.

– Ой!

– Но наш отец так не сделал. Он бросил нас, когда мама ждала второго ребенка. Я не вру, Либби-а, это правда. Когда это случилось, мне было четыре года по китайским меркам[8]. Никогда не забуду, как лежала рядом с мамой и гладила ее огромный живот. Огромный, как арбуз, во-о-о-от такой! – Гуань развела руки так широко, как только могла. – А потом все воды из ее живота вытекли со слезами, вот насколько ей было грустно. – Внезапно она положила руки вдоль тела. – Бедный голодный малыш в утробе прогрыз дыру в ее сердце, и они оба умерли.

Я уверена, что Гуань говорила в переносном смысле. Но в детстве я представляла все, о чем она рассказывала, по-настоящему: отрубленные руки, вылетающие из дома без крыши, мой отец, плывущий по Китайскому морю, маленький ребенок, грызущий сердце своей матери. Эти видения преследовали меня. Я напоминала ребенка, смотрящего фильм ужасов сквозь щелочки между пальцев, закрыв глаза руками. Я была добровольной пленницей Гуань, а она – моей защитницей.