— Эй! Все еще шесть юаней?! Это слишком дорого! Я дам тебе два, не больше.
— Ладно, дай три.
Кван недовольно фыркает, расплачивается, и мы уходим. Миновав полквартала, я шепчу на ухо Саймону: «Тот человек сказал, что Чангмиань проклят».
Кван слышит меня: «Шш! Это просто древняя легенда. Только глупцы все еще думают, что Чангмиань — проклятое место».
Я перевожу ее слова Саймону, а затем спрашиваю:
— Что значит «проклятое»?
— Тебе это лучше не знать.
Я хочу настоять, чтобы она продолжила рассказ, но Саймон привлекает мое внимание к небольшому открытому рынку, переполненному плетеными корзинами с толстокорыми помело, сушеными бобами, листьями кассии, перцем чили. Прекрасная возможность сделать первые фотографии! Я достаю камеру и начинаю снимать, Саймон что-то строчит в своем блокноте.
— «…Едкий дымок готовящегося завтрака смешивался с утренним туманом», — вслух читает он, — эй, Оливия, можешь заснять с этой точки? Черепашек возьми, черепашки будут выглядеть потрясающе.
Я делаю глубокий вдох, сознавая, что дышу одним воздухом со своими предками, кем бы они там ни были. Вчера мы приехали очень поздно, и мне не удалось рассмотреть ландшафт Гуйлиня, его легендарные карстовые горные вершины, магические известковые пещеры, словом, все достопримечательности, обозначенные в путеводителе и позволяющие считать Гуйлинь «самым красивым местом на земле». Сделав скидку на преувеличение, я приготовилась к съемке более прозаических и одноцветных аспектов коммунистической жизни.
Куда бы мы ни пошли, улицы были наводнены толпами местных жителей в ярких одеждах и тучных европейских туристов в спортивных костюмах. Такие толпы можно увидеть в Сан-Франциско после завоевания сорок девятого Суперкубка.
Вокруг нас бурлит свободный рынок. Вот они, представители рыночной экономики: менялы, разносчики счастливых лотерейных билетов, биржевых купонов, продавцы маек, наручных часов, кошельков с поддельными лейблами. И непременный набор сувениров для туристов — пуговицы с изображением Мао, Восемнадцать Лоян, вырезанные на грецком орехе, пластмассовые фигурки Будды в истощенно-тибетском и упитанном вариантах. Такое впечатление, что Китай распродает свою культуру и традиции в обмен на самые дешевые атрибуты капитализма: массовое надувательство, одноразовые мелочи и маниакальное желание скупать всякую ерунду, которая по большому счету никому даром не нужна.
Саймон подкатывается ко мне:
— Все это удручает и завораживает в одно и то же время. И все же мне здесь нравится.
Интересно, нравится ли ему быть здесь
Глядя в небо, мы видим возвышающиеся над облаками горы, похожие на челюсти доисторической акулы — заезженные картинки календарей с видами Китая и рисунков на пергаменте. Но у подножия этих древних образований теснятся унылые многоэтажки с оштукатуренными фасадами, пестрящими ярко-красными и позолоченными буквами вывесок. Между ними проглядывают более низкие здания ранней постройки, окрашенные в салатовый пролетарский цвет. Там и сям видны развалюхи, чудом сохранившиеся с предвоенных лет и стихийно возникшие мусорные кучи. В целом Гуйлинь производит гнетущее впечатление красивого лица, обезображенного кричащей губной помадой, недостающими зубами и поздней стадией пародонтоза.
— Господи помилуй, — восклицает Саймон, — если считать Гуйлинь самым красивым городом в Китае, мне не терпится увидеть эту проклятую деревню Чангмиань.
Мы догоняем Кван. «Все так изменилось, все теперь по-другому». В ее голосе слышна ностальгия. Ей, должно быть, тяжело видеть, как ужасно изменился Гуйлинь за эти тридцать лет. Но потом она восхищенно добавляет: «Такой прогресс, все стало гораздо лучше». Еще один-другой квартал, и мы оказываемся в части города, приветствующей нас пронзительными криками — птичий рынок, еще одна возможность сделать несколько снимков. С ветвей деревьев свисают сотни декоративных клеток с певчими птицами и экзотическими — с царственным оперением, гребешками как у панков и веерообразными хвостами. На земле стоят клетки с крупными птицами, орлами или ястребами — величественными, с опасными когтями и клювами. Продается также обыкновенная домашняя птица — куры и утки, предназначенные для супа. Мне кажется, что их фотография на фоне красивых и более удачливых собратьев станет очень подходящей иллюстрацией для нашей статьи.
Я успеваю отщелкать только половину второй пленки на птичьем рынке, как вдруг слышу, как какой-то человек шипит в мою сторону. «Ссссссс!» Он строго манит меня к себе. Кто он такой, из секретной службы? Может, здесь нельзя снимать? Если он пригрозит отобрать у меня камеру, сколько ему нужно дать в качестве взятки?
Человек торжественно достает из-под стола клетку. «Тебе понравится», — говорит он по-английски. На меня глядит белоснежная сова с шоколадными подпалинами. Она похожа на толстую сиамскую кошку с крыльями. Сова мигает своими золотистыми глазами, и мое сердце тает.
— Эй, Саймон, Кван, пойдите сюда. Посмотрите на это.
— Сто долларов, американских, — говорит человек, — это очень дешево.
