Не прошло и восьми часов, как мы приехали в Китай, а она уже пытается во всем меня контролировать. Это ее земля, и мы должны следовать ее правилам, говорить на ее языке. Она наконец очутилась в своем китайском раю.
Кван со смехом стаскивает с меня одеяло.
— Либби-я, торопись, пора вставать. Я хочу скорее увидеть мою деревню и всех удивить. Хочу посмотреть, как Большая Ма удивленно откроет рот и скажет: «Эй, а я-то думала, что прогнала тебя. Зачем ты вернулась?»
Кван распахивает окно. Мы остановились в «Шератоне», который выходит на реку Ли. На дворе еще темно. До меня доносятся странные звуки — тррн! тррн! — словно в зале игровых автоматов. Я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Разносчики на трехколесных велосипедах развозят корзины, груженные зерном, дынями и турнепсом, и звонят в звонки, приветствуя друг друга. Бульвар наводнен велосипедами, машинами, рабочими, школьниками. Все щебечут, сигналят, кричат и смеются, будто уже разгар дня. С перекладины велосипеда свисают четыре гигантские свиные головы, связанные за ноздри. Их белые рыла зловеще ухмыляются.
— Гляди, — Кван показывает на ряд открытых прилавков внизу, освещенных тусклыми электрическими лампочками, — мы можем купить там завтрак, дешево и вкусно. Лучше, чем платить девять долларов с носа за гостиничную еду. Главное, за что? Пончик, апельсиновый сок, бекон — кому это нужно?
Я вспоминаю о предостережении в моем путеводителе держаться подальше от еды с уличных лотков.
— Девять баксов — не так уж и дорого, — говорю я.
— Эй! Ты не должна больше так думать. Теперь ты в Китае. Девять долларов здесь — большие деньги, недельная зарплата.
— Да, но дешевой едой можно запросто отравиться.
Кван протягивает руку в сторону улицы:
— Гляди. Все эти люди там, внизу — они, что, отравились? Если хочешь снимать настоящую китайскую еду, ты непременно должна ее попробовать. Ароматы пропитывают твой язык, проникают в твой желудок. Желудок там, где твои настоящие чувства. И когда ты будешь снимать, эти настоящие чувства покинут желудок и насытят твои фотографии, и тогда все смогут почувствовать вкус еды, глядя на них.
Она права. Кто я такая, в конце концов, чтобы бояться привезти домой парочку несчастных паразитов? Я натягиваю теплый свитер и, выйдя в коридор, стучу в дверь Саймона. Он сразу открывает, уже одетый. «Не мог спать», — вздыхает он.
Через пять минут мы уже на улице. Проходим мимо дюжин открытых прилавков, одни из которых оснащены примусами, другие — подобиями жаровен-гриль. Каждый прилавок окружен покупателями, поедающими лапшу и блинчики. От волнения и усталости у меня по коже бегут мурашки. Кван останавливается около лоточника, который печет блины, шлепая жидкое тесто на дно сковороды, похожей на раскаленный барабан, облитый маслом.
— Дай мне три, — говорит она по-китайски. Лоточник снимает блины со сковороды своими копчеными пальцами, и мы с Саймоном подвываем, подбрасывая горячие блины, словно пара цирковых жонглеров.
— Сколько? — спрашивает Кван, открывая кошелек.
— Шесть юаней, — отвечает продавец.
Я подсчитываю сумму — получается чуть больше доллара, даром! По мнению Кван, цена просто грабительская.
— Эй, — она указывает на другого покупателя, — а вот он заплатил только пятьдесят фен за блин.
— Он-то здешний, а вы трое — туристы.
— Что ты несешь? Я тоже здешняя.
— Ты? — лоточник недоверчиво хмыкает. — Ну и откуда же?
— Из Чангмианя.
Он удивленно поднимает брови:
— Правда, что ли? Кого же ты знаешь в Чангмиане?
Кван скороговоркой выпаливает несколько имен.
Лоточник хлопает себя по ноге:
— Ву Зе-мин?! Ты знаешь Ву Зе-мина?
— Ага. В детстве наши дома стояли друг напротив друга. Как он? Я тридцать лет ничего о нем не слышала.
— Его дочь вышла замуж за моего сына.
— Да брось ты!
Лоточник смеется:
— Чистая правда. Вот уже два года назад. Моя жена и мать были против этого брака — только потому, что девчонка из Чангмианя. Все их бабьи предрассудки. Верят, что Чангмиань проклят. Я-то нет, я не суеверный с некоторых пор. А теперь вот у них ребенок родился прошлой весной, девчонка, но мне и то хорошо.
— Не могу поверить, что Ву Зе-мин уже дед. Как он поживает?
— Жену потерял, уже лет двадцать прошло. Их тогда отправили на принудительные работы за контрреволюционное мышление. Ему руки изуродовали, зато хоть не свели с ума. Потом он женился на другой женщине, Йань Лин фан.
— Поверить не могу! Это младшая сестра одного моего одноклассника. Просто не верится! Для меня она по-прежнему маленькая девчоночка, неженка.
— Больше уж не неженка. У нее теперь кожа
Кван продолжает болтать с лоточником, а мы с Саймоном уплетаем дымящиеся на утреннем холодке блины, по вкусу — нечто среднее между итальянской фокаччей и омлетом из зеленого лука. К концу завтрака Кван и лоточник ведут себя словно старые добрые друзья: она обещает передать привет всем родственникам и друзьям, он учит ее, как нанять шофера по сходной цене.
— Ну ладно, братец, — говорит Кван, — сколько я тебе должна?
— Шесть юаней.
