Из того времени я помню немногое – все это проступает в памяти как некий гибрид натюрморта с портретом, причем некоторые картинки я помню в цвете, а некоторые – серо-черными. Напротив окна спальни стоит огромная, настороженная – и это совсем не человеческая настороженность – фигура. Чжаккарн. Я смаргиваю, и перед глазами та же картинка, только черно-белая: та же фигура на фоне черного прямоугольника окна и истекающих светом стен. Моргаю снова – картинка меняется: старуха-библиотекарша нависает надо мной и вглядывается в лицо. Пытается поймать мой взгляд. А Чжаккарн стоит чуть позади и внимательно наблюдает. А вот какой-то обрывок беседы, картинки нет:
– А если она умрет?
– Начнем все сначала. Что для нас еще пара десятков лет?
– Нахадот расстроится.
Смех – издевательский и злой.
– Расстроится?.. Умеешь ты говорить обиняками, сестрица…
– Сиэй тоже.
– А вот тут он сам виноват. Я ему говорила – не привязывайся к ней, дурачок.
Молчание, набухающее упреком.
– Не вижу ничего дурацкого в том, чтобы питать надежду.
Молчание в ответ. У этого молчания отчетливый вкус стыда и раскаяния.
А вот эта картинка сильно отличается от всех остальных. Темно (снова темно?), и стены погасли и не светятся, и такое ощущение, что они давят, а в воздухе, как гроза, собирается гневное, тяжкое напряжение. Чжаккарн не у окна, а у стены.
И она стоит, уважительно склонив голову. А еще в комнате присутствует Нахадот. И молча глядит на меня. У него другое лицо – и теперь я понимаю почему: Итемпас не имеет над ним полной власти. Темный должен меняться, ибо он и есть Изменение. Он мог бы открыто явить свой гнев – под тяжестью его гнева прогибается воздух, а по коже бегут мурашки. Но его лицо – бесстрастно. Теперь оно смуглое, в глазах затаился мрак, а губы полные, словно спелый фрукт, в который так и хочется вцепиться зубами. Ах, какое лицо – все даррские девушки застонали бы от восхищения. Вот только глаза ледяные – все впечатление портят.
Сколько я себя помню в те дни – Нахадот молчит. А когда жар спадает и я выплываю на дневную поверхность яви – его уже нет и воздух не дрожит от гнева. Хотя нет, странная мрачная тяжесть все еще чувствуется. И убрать ее никакому Итемпасу не под силу – вот так.
Утро.
Я села на кровати. Тело не слушалось, в голове плескалась муть. Чжаккарн опять стояла у окна.
– Ты очнулась.
Сиэй свернулся клубочком в кресле рядом с кроватью. Он гибко развернулся, подошел и потрогал мне лоб:
– Жар спал. Как ты себя чувствуешь?
Я ответила первым же связным предложением, пришедшим на ум:
– Кто я?
Он опустил глаза:
– Я… я не должен тебе это говорить.
Я отбросила покрывала и встала. Кровь прилила к голове – и тут же отхлынула. Меня шатнуло. А потом в голове прояснилось, и я поковыляла в ванную.
– Я хочу, чтоб вы оба вымелись отсюда, – бросила я через плечо. – Чтобы, когда я вернусь в комнату, вас здесь не было.
Ни Сиэй, ни Чжаккарн не проронили ни слова в ответ. В ванной я долго стояла над раковиной, мучительно решая, совать два пальца в горло или нет. Впрочем, в желудке было пусто. Руки у меня дрожали, но я вымылась и насухо обтерлась, а потом попила воды – прямо из-под крана. Вышла из ванной – голая. И совсем не удивилась, обнаружив обоих Энефадэ на прежнем месте. Сиэй сидел на краешке кровати, задрав колени к подбородку. Так он действительно выглядел совсем ребенком, причем расстроенным. Чжаккарн не двинулась со своего места у окна.
– Ты должна обращаться к нам в повелительном наклонении, – сказала она. – Если хочешь, чтобы мы ушли.
– А мне на вас плевать.
Я откопала нижнее белье и натянула его. И вытащила из шкафа первое попавшееся платье – облегающее и скроенное на амнийский манер, правда, с таким рисунком, чтобы скрыть недостатки моей плоской и излишне худощавой фигуры. Следом я извлекла сапоги – они к платью не подходили совсем, но мне опять же было плевать. Потом села на кровать и принялась их натягивать.
– Ну и куда ты собралась? – поинтересовался Сиэй.
Он осторожно дотронулся до моей руки – беспокоился. Я стряхнула его пальцы, как докучливое насекомое, и он сжался в комок.
– Ты же не знаешь куда, правда, Йейнэ?
– Я иду обратно в библиотеку, – отрезала я.
Причем выпалила я это наугад – Сиэй на самом-то деле был прав. Я просто хотела убраться подальше отсюда, а куда – и сама не знала.
– Йейнэ, мы понимаем, что ты встревожена…
– Кто – я – такая?!
Я вскочила с кровати в одном сапоге и развернулась к нему. Он отшатнулся – ведь я проорала вопрос прямо ему в лицо.
– Кто я?! Кто я, задери тебя боги всей мерзкой кучей?! Кто?!.
– У тебя человеческое тело, – оборвала мои вопли Чжаккарн.
Теперь отшатнулась я. Она стояла совсем рядом с кроватью и смотрела на меня, как всегда, бесстрастно. Хотя встала она сразу за Сиэем – неужели хотела уберечь от меня?
– И разум – тоже человеческий. Изменилась лишь душа.
– Это еще что значит?
– Это значит, что ты – та же, что и раньше.
Сиэй выглядел подавленно. И смотрел мрачно.
– Ты обычная смертная женщина.
– Я похожа на нее.
Чжаккарн кивнула. И сказала – обыденным голосом, словно о погоде:
