И тогда я решил вот что: произвести впечатление на Фран. Если я не мог добиться этого ни умом, ни талантом, то вполне мог взять ее измором, а в награду получить возможность каждый день провожать ее после наших занятий.
Я продолжал засыпать ее вопросами и вскоре многое узнал о ее самых близких школьных друзьях: Софи (такая смешная; меня собирались с ней познакомить), Джен (классная; предполагалось, что мы найдем с ней общий язык), Нил (она все ему рассказывает, но они просто друзья). Выяснил, что в основном она слушает либо старые мамины пластинки – Ника Дрейка, Патти Смит, Нину Симон,
Короче говоря, в ней была претенциозность, какой и следует ожидать от шестнадцатилетних, поэтому я соответствующим образом перетасовал собственные пристрастия, поставив «Пианино» выше, чем «Вспомнить все», тайское зеленое карри – выше жаренных во фритюре креветочных шариков, а все, что она презирала, – Шварценеггера, Тарантино, фильмы про маньяков – без шума отодвинул на задний план. В вопросах культуры главными авторитетами оставались для нее родители, в особенности мать, и меня это удивило: мы же на автомате противопоставляли себя старшему поколению. Джаз я отвергал из принципа и отстаивал гитарную музыку – крупные блоки незатейливых и предсказуемых аккордов в бодром ритме 4/4, без синкоп, модуляций и импровизаций. Это был ребяческий и опять же предсказуемый бунт, но даже если у меня в душе отзывалась какая-то отцовская музыка, я всегда о том помалкивал. Своими открытиями я не спешил делиться ни с кем, даже если втайне понимал, что цена им невысока. Но здесь, видимо, и проявлялся один из признаков того воспитания, которое сформировало Фран. Фишеры были людьми небогатыми, но сведущими: они ездили в отпуск, чтобы побольше гулять, к столу подавали вино, широко использовали свежую зелень, ходили в театр, и в этом мне виделось причудливое тайное знание, которое наряду с добротной мебелью и дорогой утварью передается от поколения к поколению. Я не испытывал благоговения (или, во всяком случае, так себе говорил), но, кроме джаза, мне не досталось подобного наследства, а потому я большей частью молчал и слушал, чтобы узнать ее любимые места на планете (Лиссабон, Сноудония, Нью-Йорк) и те места, которые ей хотелось посетить (Камбоджа, Берлин), ее музыкальные достижения (отзанималась пять лет по классу фортепиано и три года по классу альта, с которым собиралась завязывать, поскольку «трудно представить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал: „Ну-ка, Фран, сыграй-ка нам на альте“»), и вместе с подружками выступала в группе, которая у них под настроение анонсировалась то как «Дикарка Алиса», то как «Летние готы».
– Мы выступили на Четсборнском летнем фестивале, так что скоро наши дела, вероятно, пойдут в гору.
– Ну, если вы участвуете в фестивалях…
– Да в будущем году нас подпишут на школьные фестивали по всему региону.
– И какой у вас репертуар?
– Мы исполняем чужие хиты, которые никто не узнаёт. Я кричу: «А сейчас всем знакомая вещь! Поддержите нас, дружно, хором!», а публика переглядывается и пожимает плечами.
Я полюбил эти прогулки в сторону дома; с течением дней наши шаги замедлялись. Мне все время казалось, что меня поучают – исподволь втолковывают, что нынче круто, – но я не возражал. В таком возрасте музыка, книги, кино, даже картины оказывают на нас массированное воздействие. Они, подобно новой дружбе, способны изменить нашу жизнь, и, будь у меня свободное время (а оно уже маячило на горизонте), я бы открылся для некоторых новых веяний. С течением дней и разговоры наши становились все более непринужденными, а потому я, случалось, не успевал предотвратить вопрос.
– А
– Мм?
– Ты о них почти ничего не рассказываешь.
– Ну, мама работает в гольф-клубе. Раньше была медсестрой, потом стала помогать отцу, а теперь организует свадьбы и всякие тусовки. Но мы вместе не живем.
– Ты с папой живешь?
– Угу. Мама с сестрой в апреле съехали.
