И скажут старейшинам города своего: «сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших, мот и пьяница»,
Тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти...» (Втор. 21:18—21).
– Так что, Серторий, предаешь ли сына своего Иуду в руки Фемиды, богини правосудия?
– Нет. С ним вместе в Гадес отправится Лонгин. Иуда не просто вылечил его – воскресил из мертвых! Между ними свилась нить из жизненных сил, которая утянет Лонгина туда, куда отправится его исцелитель...
– Я ценю и уважаю твоего младшего сына, он – лучший молодой солдат легиона, твой достойный наследник. Я дважды вручал ему золотые венки за храбрость. Тем не менее, если его жизнь можно обменять на смерть Гавлонита, пусть оба лягут в погребальный костер! Как говорится, «Всех ожидает одна и та же ночь». Могли ведь они в схватке убить друг друга! Эта жертва прославит и тебя, и Лонгина! В конце концов, не зря гласит пословица квиритов: «Тот, кого любят боги, умирает молодым».
– Я уже пожертвовал Салюте[55] жизни двух сыновей, павших на полях брани. Румина[56] больше не даст моей жене вскормить новое потомство. И ты требуешь, чтобы я услышал нении, погребальные песни, еще о двух своих сыновьях?! Если бы речь шла об обычной смерти воина, я бы, не колеблясь, еще раз порадовал Мамерта, отдал бы ему Лонгина! Но он погибнет позорно – как пьяница, захлебнувшийся собственной блевотиной! Какому богу принесет радость такой конец римского героя?! Разве что Стеркулу, божеству навозной кучи! Нет, этого я не могу допустить! И легиону такой суд не понравится! И богиня возмездия Немезида за такое деяние не помилует ни тебя, ни меня! И Фурии[57] ей помогут!
– Послушай, примипул, наверное, Фабрис[58] повредил твой ум! Как можно допустить, чтобы квирит принял в свою семью злейшего врага своего народа и простил ему совершенные злодеяния?!
– Ага, значит, Тиберию, Августу, Флавиям это можно делать, а простому всаднику нельзя?! «Что позволено Юпитеру, не позволено быку!» Ты на это намекаешь, блюститель римского закона?!
– Да приведет богиня разума Мента в порядок твой рассудок! Что за глупые и опасные сопоставления, что за клевета? Тут пахнет государственной изменой...
– Может, и пахнет, только совершил ее не я! Разгромив восстание в Паннонии, Тиберий пощадил сдавшегося ему Батона, подарил ему роскошное поместье в Италии и поселил там. Арминий заключил мир с нами, приехал заложником в Рим и был удостоен звания всадника самим принцепсом. А младшего брата вождя херусков, не помню его варварского имени, усыновил глава рода Флавиев. Германский сопляк стал патрицием! Не удивлюсь, если его изберут консулом раньше тебя, Колоний...
– Не может быть... Нет, это просто очередная проделка Фамы[59], – прошептал ошеломленный и сразу ставший несчастным Колоний сквозь каменные губы.
– Это ирония Фатума – неотвратимого рока. Солдатская почта доносит сведения быстрее и не менее точно, чем государственная, – вздохнул Гай. – Я получил на днях письмо от Вара, которое собирался обсудить с тобой сегодня вечером. Послание подтверждает то, что сообщил Серторий. Кстати, вспомни, что сейчас в Риме среди заложников воспитывается еще один иноземный царек – Ирод Агриппа, внук Ирода Идумеянина. Ему тоже воздают патрицианские почести...
– Фортуна отвратила свое лицо от квиритов! Куда, в какой Тартар скатывается некогда триумфальная римская колесница? Если уж твердый сердцем Тиберий творит такое, что будет дальше с республикой? – простонал прокуратор.
Серторий бросил на Гая умоляющий взгляд, тот ободряюще подмигнул в ответ.
– Ликторы, стража, оставьте нас! – неожиданно приказал заместитель командующего. – Примипул, забери предателя-еврея и побудь со всеми у входа в преторий. Гавлонит пусть останется здесь, а то вдруг его опознает кто-нибудь еще. Всем молчать, как Гарпократ[60], о том, что здесь услышали, иначе сама Секуритата[61] не спасет вас от моего гнева!
Колоний с удивлением поднял тяжелые каменные плиты своих век; впрочем, это была его единственная реакция на странное распоряжение второго легата.
– Давай, друг мой, впервые поговорим откровенно. И начнем «аб ово», «с яйца Леды», то бишь с самого начала, со дня нашего знакомства. Клянусь Геркулесом, что наша беседа не завершится доносом!
– Согласен, и тоже даю в том клятву, – кивнул прокуратор.
– Вспомни одну недавнюю историю, которая может стать основой для целой поэмы. Менее года назад заурядный римский всадник – не патриций, не сенатор, не проконсул[62], не консуляр – неожиданно для всех получил звание легата и назначение в прокураторы Иудеи. Прибыв два месяца спустя в назначенную ему область, этот человек познакомился с потомственным патрицием, ставшим легатом еще десять лет назад и весь этот срок пребывавшим в незавидной должности «вечно второго» – правой руки сначала наместника Вара, затем целой череды временщиков, к которым на короткое время попадала власть над Сирией и Палестиной. Знаешь упомянутых мной героев?
– Для умного сказано достаточно. Это мы с тобой...
– Кого думал ты встретить и кого обрел в моем лице?
