Я познакомилась с ним лишь незадолго до того, как его посадили за решетку. Мы обменялись несколькими словами. Человек, которого я хорошо узнала, Сотацу, существовал в том положении, в котором был, точно человек, не имевший ни малейшей свободы. Вот почему я стала для него свободой. Другие, те, кто приходился ему родней, приходили и уходили, а еще устраивали шум. Их допускали на свидания или не допускали. Мне не чинили никаких препятствий. Отчего, не знаю. Мне кажется, что не должно было бы обходиться без препятствий, что ни одному человеку никогда не давалось легко то, что давалось мне, – видеться с кем-то так часто или так много раз. Отчего было так, как было, я не знаю, как я уже написала. Но с этим нам повезло. Я была постоянной посетительницей Оды Сотацу, и кто бы из надзирателей ни дежурил, где бы они ни дежурили, меня допускали, иногда как его сестру, иногда как его знакомую девушку. Меня допускали всегда. Меня никогда не разворачивали на входе, ни разу. В жизни случается то, что происходит таким вот образом, – могу вас заверить, случается, я ведь сама побывала в такой ситуации. Разумеется, это я была с ним в тот вечер. Это я отнесла в полицию признание. У меня был прелестный зеленый конверт. Бумага была такая хрустящая! Хрустящая зеленая бумага, сложенная, перевязанная веревочкой. Внутрь конверта Какудзо положил признание. Мы сидели ночью, без сна, Какудзо и я. С Сотацу мы расстались в баре, а теперь сидели в своей квартире. Ни ему, ни мне не спалось. Он сидел в темноте, держа в руке признание, конверт с признанием внутри. Часов у нас не было. Мы просто сидели, глядя на окно. Когда после рассвета прошло какое-то время, он протянул это мне. Сказал: Дзоо, отнеси это сейчас. Я надела плащ, пошла к двери, надела туфли и спустилась по лестнице. Как же солнечно было снаружи. Я была донельзя переполнена всем – чувствовала себя дверной петлей чего-то, что продлится долго. Я открывала далекую дверь, открывала на расстоянии. Дверь распахивалась, держась на мне, и все это происходило без малейшей натуги. Тяжесть колоссальная, но я могла ее выдержать. Я отнесла признание в участок. Постучала в дверь. Полицейский спал у себя за столом. Проснулся, подошел, протирая глаза. Вот, это корреспонденция, сказала я. Возьмите, пожалуйста.
Они не знали, что это такое, а потому то, кто такая я, для них, должно быть, ничего не значило. Я ушла и только потом узнала, что Сотацу забрали. Он был за решеткой. Он был Виновник Исчезновений в Нарито. Я как-то внезапно просидела весь день дома, а когда наступил вечер, мы с Какудзо пошли, взяли какой-то еды. Ну как, сработает? Сработает? – спрашивал вновь и вновь Какудзо. В ресторане было включено радио. Вот так мы и услышали весть.
Наверно, для того чтобы что-то сказать, люди изобретают простые способы или заранее их знают, но я всегда шла окольным путем. Мать всегда меня подкалывала. Ты каждый раз идешь окольным путем. Так и есть. Я иду окольным путем. Когда Сотацу был в тюрьме, я однажды пошла его навестить. В комнате с Какудзо для меня что-то переменилось, и я почувствовала, что сделалась вся холодная, пустая, как вымытая бутылка. Но в тюрьме я почувствовала себя молодой. Я понятия не имела, что я такое. Задала этот вопрос самой себе. Сказала: Дзоо, что ты вообще такое? Сказала, пока шла по коридору, и, честно-честно, я совершенно не представляла себе, что же я такое.
Когда я подошла к его камере, он сидел лицом к стене. Сотацу, сказала я, это твоя Дзоо. В эту минуту мы шагнули в старинную сказку. Он посмотрел на меня, посмотрел так, словно я его воспламенила, словно он был фигурой, которую я подожгла на празднике. Он понял, что значит все это. Я поняла, что значит все это. Сказала: я каждый день буду приходить сюда. У нас есть новая жизнь.
Если кое-кто говорит: чтобы влюбиться, мужчине и женщине надо жить бок о бок, или видеться, или хотя бы жить в одно время, что ж… он заблуждается. Великий любящий ведет жизнь, которая подготавливает его к его любви. Она прихорашивается год за годом, без тени надежды, но безотлучно остается в самой глухой глуши мира. Он спит внутри собственного сердца. Она сушит себе волосы собственным плачем и умывается именами, именами и именами. А потом однажды до него, до нее, доносится имя любимой, любимого, и все равно это пока ничего не значит. Она может увидеть любимого, и это тоже ничего не значит. Но где-то вдали колесо крутится на тонкой ступице, и это имя, этот образ становятся осязаемыми, словно они из камня. И тогда он, где бы он ни был, говорит: я знаю, как зовут мою любимую, и зовут ее… Или: я знаю мою любимую в лицо, и она – вон там! И он возвращается в место, где она увидела его, и она опустошает себя – оставляет от себя что-то вроде водной глади, которая под тобой и мимо тебя, которая вдали от тебя и окружает тебя, пальцем пошевели – уже сумеешь дотронуться и растрогать. И так начинается великая любовь, каждый раз. Я могу вам это сказать, потому что была великой любовью. У меня была великая любовь. Я через это прошла.
