На следующий день мне лучше не стало. Лихорадка держалась, прыгая ближе к тридцати восьми. Слабость была такая, что даже пить воду казалось подвигом. Тошнота сопровождала каждый глоток, а боль в животе становилась все более навязчивой и невыносимой. Мне прописали стрептоцид, вливали жидкость внутривенно, а вечером перелили поллитра крови. Толку от этого было немного. Разве что легкое ощущение тепла в ладонях и ступнях после процедуры, но не более. На газеты, в которых писали про меня на первых страницах, только взглянул. Всё равно я по-итальянски не понимаю.
На перевязке всё то же — скудное серозное отделяемое, рана заживает первичным натяжением. Доктор Капоселла уверял, что это хороший знак, но мне казалось, что и ему самому верилось с трудом. Состояние не улучшалось, а картина моего здоровья насыщалась всё более мрачными оттенками
Дальше — та же петрушка. Лучше не становилось. Если бы кто записывал мои размышления, то после минимальной обработки можно было смело отправлять в печать солидную монографию под названием «Дифференциальная диагностика послеперационных осложнений аппендэктомии». Ни одно, даже самое завалящее и редкое, не осталось забытым. Я перебирал всё: от банальной раневой инфекции до формирования скрытых гнойников. Но ни одна гипотеза не удовлетворяла полностью. Информации было катастрофически мало, да и ставить диагноз самому себе — гиблое дело, даже для профессора. Это когда на перевале не оказалось рядом никого, да еще и случай очевидный, можно. А вот так — нет.
И на третий день улучшения не наступило. И на четвертый — тоже. Лихорадка росла, боль в животе справа внизу никуда не делась, больше того — она нарастала. Противная, тягучая, будто тянущая на себя жизненные силы. Потому что я уже не лежал, а валялся, не в силах осуществить даже минимальные движения. Явно нарастает интоксикация. А она от чего? От гнойно-септических осложнений, это ясно кому угодно. Только вот в какой форме? В голове бился один вопрос: «Что гниёт внутри меня?». И где именно?
И от Агнесс ни слуху, ни духу. Хотя телеграмму доктор Капоселла отправил.
Вокруг моего живота вертелась постоянная карусель. Меня трогали все, кто имел хоть какое-то отношение к хирургии. Каждое утро приходил Капоселла, за ним — его ассистенты, студенты и медсёстры. Пальпация, вопросы, советы, споры. Но прийти к единому мнению не могли, точно как я. Мне только пальпировать себя было не так удобно.
Наконец решили собрать консилиум. Семь специалистов в строгих пиджаках и с надменными выражениями лиц явились ко мне в палату. Постояли у постели больного, послушали резюме от доктора Капоселлы, покрутили рентгеновский снимок, еще раз попальпировали несчастное брюхо, и начали высказывать мнения.
За эти дни я итальянский не выучил, но некоторые слова тайного языка медиков звучат примерно одинаково, даже на тайском и суахили, потому что ведут начало из латыни. Так что «флуттуационе» я понял сразу. После того как оно было произнесено в первый раз, остальные снова полезли щупать живот, и согласно кивать головами. От болезненных переживаний я слегка одурел, но прозвучавший приговор «ащессо интраперитониале» новостью уже не был.
Перевода «внутрибрюшинный абсцесс» я не дождался, потому что потерял сознание.
***
...Если красть, так миллион. А получать осложнение, так одно из самых хреновых, какие только можно представить. Внутри меня начал собираться в кучу гной. Если ничего не делать, то, скопив критическую массу, эта фигня рванет, и хорошо, если меня успеет навестить нотариус, чтобы составить завещание. Кстати, неплохая мысль. Потому что даже если что-то делать, шансов-то не очень много.
— Господа, прошу прощения, что покинул вас на время, — сказал я, надышавшись нюхательной солью по самое никуда. — Согласен с диагнозом. Настаиваю на срочной повторной операции с целью вскрытия абсцесса и его дренирования.
Участники консилиума согласно закивали. Вот что называется «давить авторитетом». Озвучил очевидное, а звучит все равно солидно!
— Кстати, а какое количество лейкоцитов в сегодняшнем анализе крови? — спросил я Капоселлу.
— Тридцать тысяч, герр профессор, — не задумываясь, ответил доктор. — Не хотите ли пригласить священника перед операцией? Поищем православного, кажется, был какой-то грек в городе.
— И нотариуса, — согласился я. — Риск велик, не будем медлить. Если не найдете православного, то я согласен и на католического служителя. В такой ситуации не до конфессиональных разногласий.
Как ни странно, я чувствовал себя совершенно спокойно. Нет неопределенности, всё ясно. Что будет на операции, представляю. Равно как и последствия. Перитонит и все, отправляйся Баталов на новое перерождение. Может позвать буддиста исповедовать? Короче, зачем переживать, если изменить ничего нельзя?
— Сейчас отправлю кого-нибудь, — кивнул Капоселла.
— И еще парочку телеграмм.
— Да, профессор?
