ПОРТЪ-АРТУРЪ (Рейтеръ). Японцы ночью 25 апрѣля пытались вновь блокировать Портъ-Артуръ, пустивъ по направленію къ крѣпости коммерческіе пароходы, дабы затопить ихъ въ проходѣ въ портъ. Электрическими прожекторами русскихъ они были своевременно замѣчены. Одна японская канонерка и два контръ-миноносца были потоплены огнемъ батарей. Послѣ чего брандеры удалились.
БЕРЛИНЪ По сведеніямъ агентства Лаффана изъ Нью-Йорка, японское правительство заключило съ изобрѣтателемъ подводной лодки Лэкомъ контрактъ, по которому Лэкъ обязуется доставить въ Японію извѣстное число опытныхъ рабочихъ для постройки подводныхъ лодокъ.
Звон в ушах был таким, будто кто-то держал раскалённый колокол прямо у головы и методично бил в него кувалдой. Густой, давящий, он перекрывал все звуки, оставляя только мутный гул внутри черепа.
Я очнулся лицом в грязи. Земля была тёплой, липкой, с металлическим, кислым привкусом — кровь и взрывчатка. Мир качался, как палуба в шторм. Голова гудела, зрение плавало. Первая мысль — жив. Вторая — ничего не слышу. Третья… где остальные?
С трудом перевернулся на спину, вытер лицо рукавом. Надо мной пролетали клочья дыма и серых облаков. Воронка рядом ещё дымилась. Снаряд лёг совсем близко — будь чуть правее, и меня бы просто не осталось. В воздухе висел тяжёлый, липкий запах горелого мяса.
Я сел, ошалело оглядываясь. В нескольких метрах кто-то шевелился. Генерал Кашталинский! Он сидел на земле, мотая головой, как боксер после нокдауна. Рядом — офицеры штаба, бледные, серые от грязи, все с вытаращенными глазами. Кто-то держался за ухо, кто-то шатался в попытке подняться. Их оглушило, как и меня. Повезло. Снаряд лег чуть дальше, чем мог бы. Все живы.
Я ощупал себя. Руки, ноги целы. Контузия, конечно, но кости не переломаны. Дышать? Да не больно вроде. Значит, ребра целы. Кажется. Встал. Ноги держат. Похоже, не ранен, только гул в ушах и дрожь в пальцах. Словно током трясёт.
Кашталинский тоже поднялся, отряхивая землю с изорванной в нескольких местах шинели. Фуражка куда-то пропала, седые волосы слиплись в комок от грязи. Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалое узнавание и досаду.
— Вот так… знакомство, — прохрипел он, сплевывая землю. — Японская точность… Почти уважение выказывают.
— Дайте вас осмотрю, — я вспомнил про свои врачебные обязанности, приподнял шинель в месте разрыва. Крови нет. Потом глянул голову. Шишка и больше ничего.
Офицеры тоже приходили в себя, перебрасывались короткими, нервными репликами. Кто-то ощупывал голову, кто-то просто смотрел на место разрыва с пустыми глазами. Воздух был плотным от пережитого шока.
И в этот момент тишину, нарушаемую лишь отдаленным грохотом боя и стонами раненых где-то внизу, прорезал крик:
— Дорогу! Вестовой! Срочно!
По склону сопки, спотыкаясь и едва не падая, бежал молодой солдат. Запыхавшийся, с перекошенным от ужаса и спешки лицом, он подскочил к Кашталинскому, отдавая честь дрожащей рукой.
— Ваше превосходительство! Срочный приказ! От генерала Засулича!
Вестовой протянул мятый, заляпанный грязью пакет. Кашталинский торопливо вскрыл, пробежал глазами. Лицо его стало каменным. Он поднял голову, обвел взглядом своих офицеров, потом снова посмотрел на меня.
— Отступление, — произнес он глухо, но так, чтобы слышали все. — Общее отступление Восточного отряда. К Фынхуанчену. Немедленно. Японцы форсировали Ялу. Наши позиции прорваны.
Наступила мертвая тишина. Только ветер свистел над сопкой, да продолжала ухать артиллерия где-то за рекой, теперь уже звучавшая как похоронный марш нашим надеждам. Отступление… Значит, все. Первый бой — и сразу поражение. Катастрофа.
— Всем частям передать! — рявкнул Кашталинский, стряхивая оцепенение. — Оставить заслоны, отходить организованно! Штабу — немедленно сворачиваться! Вы, — он ткнул пальцем в вестового, — найдите начальника артиллерии! Пусть прикрывают отход! Живо!
Офицеры бросились выполнять приказ, расталкивая друг друга, крича ординарцам. Началась суматоха, еще более нервная и хаотичная, чем прежде. Командный пункт, минуту назад казавшийся островком порядка среди боя, превратился в разворошенный муравейник.
А я? Что делать мне? Мой госпиталь… Он там, в лощине. Люди, имущество. Что теперь? Формально — мы подчинены дивизии. Значит, и нас касается приказ. Но куда? С повозками? По грязи, на выбившихся лошадях? Это не отступление, а эвакуация через ад.
Я бросился туда, где оставил лошадь. Вернее, туда, где она должна была стоять. Лошади не было. Вместо нее на земле лежала груда окровавленного мяса и обломков костей. Прямое попадание осколков. Моя казачья лошадка, мой единственный транспорт… Мертва.
— Чёрт… — прошептал я. И только потом понял, что дрожу. Не от страха — от бессилия.
Внизу, у подножия сопки, мелькнул силуэт казака. Ординарец держал поводья. Не мои. Генеральские кони уже были под седлом. Просить? Поздно. На войне, когда всё рушится, лошадей никому не одалживают.
