Я как раз вышел из операционной и посмотрел вокруг. Дурдом не снижает обороты, персонал продолжает сновать в разных направлениях. Раненые стонут и ругаются. Вечер уже, смеркаться начинает. А зашел я утром, часов в десять. Хотелось какой-то определенности, пока все медики не легли тут от нервного истощения. Я не думал о стратегических задачах. Просто осталось желание, чтобы всё это закончилось. А ведь по нам тут не стреляют, мы даже не медсанбат, который ближе к линии фронта, хотя те, кто сидит в окопах, уже их считают тыловыми крысами. Каково им там, рядом с передовой, в процессе бесконечной сортировки, я даже не пытался думать.
Вспомни чёрта, он и появится. Я видел этого фельдшера, он уже не раз сопровождал раненых. И он меня узнал, выпрыгнул из повозки, бросился ко мне.
— Ваше сиятельство, у нас штабс-капитан с бронепоезда, пулевое живота. Тяжелый, извели на него весь запас второй группы. В пути трижды пришлось непрямой массаж сердца проводить.
— Зачем везли? Черная метка, умирает. Время только тратили напрасно, — раздраженно ответил я. — У нас и без него очередь на тот свет большая.
— Там, ваше сиятельство, прорыв чуть не случился. Очень уж давили японцы. Мы уже думали — всё, эвакуироваться не успеваем, раненых тьма тьмущая. И тут — бронепоезд. Они нас всех спасли. Что же мы, ваше сиятельство? Вы же…
Где-то внутри меня отчаянно начала выбираться из-под завалов усталости и рутины совесть. Блин, если не мы, то кто? Хотя бы попытаться надо.
— Санитары! Срочно в операционную! — крикнул я. — Готовить кровь!
Офицер лежал как восковая кукла — бледный, с запавшими щеками. Со слов фельдшера-анестезиста пульс — нитевидный, давление измерить не удалось. На животе повязка, пропитанная кровью. Отвели руки в стороны, начали обкладывать пеленками будущий разрез. Операционная сестра громко считает большие тампоны.
— Срочно моемся! Срединная лапаротомия, — сказал я, надевая халат. — Вера Игнатьевна, ассистируете. Александр Васильевич, давайте еще кровь, вторую группу. Только быстро! Венозный доступ?
— Есть, на правом локтевом…
— Срочно еще! Этого мало!
Сделали разрез, и оттуда сразу хлынула кровь. Всё, что ему лили, и своя вдобавок. Да уж, шансов маловато. Ладно, поборемся еще.
— Собираем кровь, процеживаем! Быстрее! Ножницы!
— Кровит… не видно, откуда, — пробормотала Гедройц.
— Значит, найдем.
Я продолжил рассекать ткани по белой линии. Ну вот, есть разрез.
— Начинаем мобилизовать тонкий кишечник влево. Готовим тампоны. Приступаем, Вера Игнатьевна, время дорого!
— Хватит мне под руку тут! — выдала самую длинную за последние несколько дней тираду Гедройц. — Вижу и так!
После мобилизации кишечника кровотечение не остановилось. Так и продолжалось, теперь уже с нашей кровью.
— Правая почка, — вдруг сказала княжна. — Артерия. И аорта, похоже. Да.
Наши взгляды встретились — тут достаточно только глаза чуть поднять, и так лоб ко лбу стоим. И я ответил на немой вопрос.
— Продолжаем. Я сейчас прижму брюшную аорту, а вы начинайте накладывать шов. Оттяну желудок вниз, а вы рассекайте малый сальник. Начали!
Я сунул руку глубже и прижал аорту к позвоночнику.
— Кровотечение прекратилось, — сказала Вера.
— Продолжаем лить кровь! Начинайте ушивать аорту!
Рука начала затекать уже через пять минут. Но оторвать ее я не мог. Отпущу — и все наши старания насмарку. Я даже пошевелиться боялся, только считал про себя секунды, пытаясь отвлечься.
— Показатели? — прохрипел я.
— Весемьдесят на сорок, пульс сто десять. Температура тридцать пять и восемь… — сказал фельдшер.
— Флаконы с кровью в теплую воду ставили? Почему у нас больной на столе мерзнет?
Вот нам для полного счастья только гипотермии не хватает. А где я вам возьму операционную с тридцатью градусами, если на улице хорошо если пятнадцать. Последние дни выдались довольно прохладными, несмотря на май.
— Евгений Александрович, давайте, я помоюсь, держать буду, — влез в разговор Бурденко.
— Вам, Николай Нилович, заняться больше нечем? Я сейчас руку поменяю.
Время, казалось, остановилось. Прижимать аорту было всё тяжелее, а Гедройц всё возилась и возилась со швами. Говорить под руку не стал, хотя и хотелось. Вера и сама должна понимать, что действовать надо максимально быстро. Интересно, а почему никто не придумал до сих пор зажим на крупные артерии? Может, потому, что кто-то обленился вкрай и возомнил себя гением хирургии?
— Аорта ушита, — сказала Гедройц. — Перевязываю почечную артерию
— Отпускаю, — с облегчением ответил я.
Рано радоваться, швы могут оказаться несостоятельными, и кровь хлынет в малейшее отверстие с новой силой.
— Сухо, — прозвучал через пару секунд долгожданный вердикт.
— Слава богу и вам, Вера Игнатьевна. Давайте дальше.
Мы продолжили ревизию. Тут еще работы — непочатый край.
— Ого, да вы у нас певец, — оборвала мою полумедитацию Гедройц.
— Что? — встрепенулся я.
— Ну вы сейчас напевали на английском, такую грустную песню.
