Вроде и снилось что-то, похожее на бесконечный переход из кабинета в операционную, в котором возникают бестолковые и нелепые помехи, а вместе с тем я слышал шаги пассажиров в коридоре, тихие разговоры проводника, предлагающего чай. Проснулся я от чувства, что пора встать и прогуляться до удобств. Посмотрел — за окном темно. У нас горит ночник. На часах — половина двенадцатого. Жиган читает что-то.
— Слава Богу, поспали вы. Я и будить не стал, пусть, думаю, отдохнет. Простите, что потревожил.
— Это что же, я весь день проспал?
— Проспал, никуда не опоздал. Вот подскажите, Евгений Александрович, что значит слово «Wehmut»? — он ткнул пальцем в строчку. — Читаю, и думаю, вроде они перед этим о другом говорили, а он напился.
— Нет, это вроде… светлой грусти, что ли. Смотришь на чью-то вещь, допустим, и тебе становится печально, что человека рядом нет.
Поговорили на тему странных слов в других языках. Вроде нашей почемучки, японской бакушан — девушки привлекательной со спины, но не спереди, закончили немецким шаденфродем — удовольствием, получаемым от чужих несчастий. Потом я поинтересовался, что читает Тит.
— Так книжку Агнесс Григорьевны. Она мне подарила, а руки не доходили, чтобы спокойно взяться. Простите, заговорился. Давайте я велю чай подать, да перекусите.
Вот за что ценю Жигана — что он никогда в горние выси душой не возносится. Четко знает, вот тут надо поесть, тут — отдохнуть, а там рубаху сменить. К хорошему привыкаешь, и ждешь его, даже когда волею судеб приходится жить в палатке. Вот и Тит Кузьмич. Что случилось бы, пойди он в тот знаменательный день в другом направлении? Но случилось так как есть, и я ем бутерброды, запивая крепким чаем, потому что к местной станционной еде доверия нет.
Так мы и ехали два с половиной дня. Если быть точным, то пятьдесят шесть часов. Перед самым Пекином меня в очередной раз утомили местные пейзажи в смеси с клиникой перитонита, и я уснул. Наверное, мозг пытался таким образом защититься от дурных мыслей.
Проснулся я от толчка. Состав остановился.
— Пекин, Евгений Александрович. Станция Мацзяпу, конечная, — сказал Жиган. — Выходим.
На вокзале выяснилось, что до отправления поезда на Шанхай — шесть часов. Немного, но достаточно, чтобы начать себя грызть. Стоять без дела в ожидании, зная, что там, на юге, где-то в чужом госпитале, лежит, а скорее всего умирает Агнесс — это пытка.
Надо использовать время. Решил ехать в посольство Швейцарии. Официально подтвердить свой статус и статус жены. Пусть будет бумага. Бывают ситуации, когда один листок значит больше, чем сто слов. А страна мне совсем не чужая. Как и я ей. Налогов там уплачено столько, что мне уже пора интересоваться, когда основателю «Русской больницы» установят золотой памятник в натуральную величину.
— Тит Кузьмич, — сказал я Жигану, — вызывай извозчика, нам в швейцарское посольство. Багаж пусть временно останется в камере. Только проследи за носильщиками. У меня к этим жуликам доверия не больше, чем к остальной вокзальной публике.
— А вот и не выйдет, — проворчал Жиган, щурясь на платформу. — Уже сцепились.
Я обернулся. Вокруг нашей груды чемоданов и саквояжей разгоралась яростная потасовка двух бригад носильщиков. Орали по-китайски, хватали друг у друга вещи, кто-то уже вышел из схватки и упал на наш чемодан. Один крепыш в тельняшке отпихнул конкурента так, что тот прокатился по каменным плитам, едва не сшиб пехотного полковника, сопровождавшего тележку с багажом.
— Да чтоб вас всех! — рявкнул Жиган, как на муштре. — Это вам что, базар⁈ Разойдись!
Он шагнул в толпу, и дальше действовал без перевода: пара коротких ударов, хватка за шиворот, пинок — всё как надо. Не знаю, понял ли хоть кто-то устные увещевания, но тумаки здорово укрепили их понимание. Сцепившихся разогнали, кто-то отряхивался, кто-то убегал. Чемоданы — целы, разве что пыль пришлось отряхивать. Но и это сделал представитель выигравшей стороны.
— Всё. Подождите здесь, Евгений Александрович. Сдам чемоданы в багажное отделение, потом извозчика найму, — сказал Жиган, отдуваясь.
До посольства Швейцарии вроде и ехать недалеко, километров семь, но поездка по пыльным улочкам мимо стен старого города растянулась больше чем на час. Очень плотное движение — попали в пару «пробок». И всё это в удушающей смеси пыли, специй и уличного варева. Пешком бы быстрее дошел. Когда мы, наконец, въехали в зелёную сень иностранного сеттльмента, это казалось почти Европой: асфальт, побеленные фасады, даже парковые скамейки. Консульство разместилось в двухэтажном особняке с гербом над дверью и скучающим охранником, больше похожим на старого лакея, чем на кого-либо грозного.
Секретарь, услыхав мою фамилию, закивал и тут же скрылся. Через две минуты меня пригласили в кабинет. Консул, герр Юрген Зольбер, был невысок, в очках, с глазами, полными какой-то старомодной галантности. Главное, что обо мне он был наслышан.
— Герр фюрст! Как я рад видеть знаменитого врача! Чай? Кофе? Сейчас же прикажу подать!
