Даже профессиональное полицейское недоверие базировалось на принципиальном доверии, доверии правовому государству. Пусть снова и снова происходили политические вмешательства, когда влиятельные лица оказывались замешаны в аферах, но, в сущности, это было по-детски, могло затормозить мельницы юстиции, но по большому счету не нарушало право, тем паче при деликтах публичного преследования вроде убийств. Замятое убийство в «Атланте», однако, поколебало его доверие намного сильнее, чем он себе признавался. И теперь встал вопрос, как к этому отнестись. Как дед? Или как Филипп? Именно это и причиняло ему сейчас такую боль — он вдруг перестал доверять Филиппу. Лучшему своему другу, отцу его крестницы Жоэль. Внезапно он увидел его в искаженном свете, все, что Филипп ему рассказывал, было путано и туманно, про НАТО и про Ватикан, страшилки, придуманные затем, чтобы немедля бросить это дело, а потом он вдруг является с новой информацией, неясно, с какой именно, мол, информант расскажет, на кладбище, — и ни он сам, ни информант на встречу не приходят, и по телефону тоже вдруг не дозвонишься.
Брюнфо пихнул резиновую утку, что покачивалась на воде меж его коленями, и спросил себя, уж не получил ли Филипп задание сперва убедить его, что дальнейшее расследование бессмысленно и только грозит огромной опасностью, а затем легендой про информатора проверить, вправду ли он бросил это дело или по-прежнему с интересом им занимался.
Ванна действовала благотворно. Не смягчала боль, но расслабляла. Ему казалось, теперь он мыслит ясно, но как раз мысли его и тревожили. Он взбудоражил воду, утка стоически плясала на волнах, толкала его в живот, поворачивалась и качалась между коленями, он толкнул ее, она подпрыгнула и опять заколыхалась на воде.
Брюнфо всегда терпеть не мог прокурора. Уважал, это верно. Но вместе с тем презирал. Человек, который так слепо отождествлял себя с государством, что путал самых могущественных и самых влиятельных людей государства с самим государством, а оттого, разумеется в исключительных случаях, в интересах государства был даже готов нарушить закон, который именно государство должно гарантировать. Но обязан ли Брюнфо любить его, чтобы понимать? Нет. Когда бы он ни появился, не возникало сомнений, что речь идет об определенных интересах. И интересы эти сомнений не вызывали. В сущности, все всегда было правдиво, и такая правда не нуждалась в отношениях доверия и в любви. Ах, Филипп! Брюнфо хлопнул ладонью по воде. Я тебе доверял. Ты обманул меня?
Вода остывала, и Брюнфо спросил себя, не впал ли он по несчастливой случайности в большое заблуждение. Может, его подозрения беспочвенны и Филипп по-прежнему остался ему верным другом, вполне достойным любви и доверия.
Однако недоверие проникло в сердце, засело там, и простым решением от него уже не избавиться.
В утке когда-то был шампунь, детский шампунь, «гарантированно без слез», ребенком он любил эту шампуневую утку и, когда она опустела, сохранил, а позднее не расставался с нею при всех переездах и переменах жизненных обстоятельств. В гузке у утки было отверстие, откуда вытекал шампунь, с навинчивающейся крышкой.
Обеими ногами Брюнфо удерживал утку под водой. А когда отпускал, она выскакивала на поверхность, качалась и плавала.
Утонуть она не могла. Всегда будет на плаву. Это уж точно. Брюнфо отвинтил крышку, затащил утку под воду, она стала наполняться водой, он положил руки на край ванны и развел ноги, наблюдая, как утка медленно идет ко дну.
Профессор Эрхарт опять едва не опоздал. Как всегда, поехал на метро, вышел на станции «Шуман», но выход к «Юстус Липсиус» оказался перекрыт. Пришлось выйти к «Берлемону». И попал он не только не на ту сторону улицы Луа, но вдобавок очутился уровнем ниже, в странной низине, где стояло здание «Берлемон». Когда он, обойдя низину вдоль стенки, поднялся на улицу Луа, то обнаружил, что пересечь ее невозможно. Вдоль тротуара расставлены заграждения, на мостовой — военные машины. Военная полиция делала знаки людям, выходящим из метро, нетерпеливо приказывала идти дальше. Проходите! Не останавливайтесь!
— Мне надо туда, на другую сторону, — сказал Эрхарт, — к…
— Проходите! Не задерживайтесь!