— Ну, я приезжаю сюда как председатель European Pig Producers, то есть тоже ЕРР, понимаешь? У меня мандат обговорить два пункта: субсидии на расширение производства свинины и координацию европейского экспорта свинины. Но об этом мы не говорили ни минуты. Депутаты заявили, что первым делом мы должны изменить свое имя и логотип. Нельзя, чтобы в Гугле, когда ищут Европейскую народную партию, ЕРР, тотчас же возникали только свиньи. Не смейся! Я сказал, это сложно. Мы организация транснациональная, зарегистрированная в полиции каждого отдельного государства-члена. Это немыслимые расходы. Знаешь, что они предложили? Мы ведь называемся The European Pig Producers, вот и должны, стало быть, включить в сокращение «The», тогда мы будем называться ТЕРР. Просто непостижимый цинизм!
— Но вы ведь говорили не по-немецки?
— Нет, немцев среди них не было.
— Тогда ничего циничного здесь нет. Они не знают, что означает ТЕРР[25].
Флориан подобрал хлебом последние остатки гуляша, как в детстве. Тарелку Флориана после еды мыть незачем, всегда говорила мать.
— Слишком сладкий, этот соус из вишневого пива. Ты вроде говорил, можно покурить в хранилище? Покажи-ка мне его! Мне срочно требуется сигарета.
Домой они шли как братья, рука об руку, пошатываясь, дружно ковыляли по брюссельской мостовой. Выпили еще стакан-другой джина с тоником и выкурили по сигаре. Результат не замедлил сказаться, когда оба встали из мягких кресел, и еще усилился, когда они вышли на воздух. Мартин проводил брата в отель, и тут опять пошел дождь, а он сообразил, что забыл зонт в «Бельга куин». Домой он вернулся насквозь промокший, снял пиджак и брюки, открыл холодильник, помедлил, достал еще бутылку «Жюпиле» и сел у камина. Брат дал ему с собой журнал («Смотри, что я тебе принес: там я на обложке!»), и теперь он не читал, а рассматривал его: «THINKPIG! Информационный бюллетень ЕПС».
По дороге от Центрального вокзала к Главному комиссариату на улице Марше-о-Шарбон Эмиль Брюнфо то и дело останавливался, озирался по сторонам, скользил взглядом по фасадам домов, смотрел на людей, у которых были дела или какая-то цель и которые как бы приводили город в движение. Он любил Брюссель в ранние утренние часы, когда город просыпался. Несколько раз глубоко вздохнув, он тоскливо отметил, что в этих вздохах не было радости. На Гран-Плас опять остановился, посмотрел по сторонам: какая роскошь! Площадь и правда выставляла свою красоту на обозрение лишь в этот ранний час, пока ее не заполонили орды туристов. Брюнфо ненавидел туристов, этих охотников до подтверждения шаблонов, привезенных в собственных головах, людей, заменивших свои глаза планшетами и фотоаппаратами, путавшихся под ногами и превращавших живой город в музей, а тех, кто здесь работал, в статистов среди городских декораций, в музейных служителей и лакеев. Брюссель был многоязыким и мультикультурным городом еще до того, как сюда со всех концов света ринулись эти толпы, которым здесь нечего делать. Он опять глубоко вздохнул, прижал портфель к животу и постарался хорошенько расправить грудь. Глазел. Как турист. Какая красота! До чего же красивая площадь! Радости он не испытывал, чувствовал тревожную тоску, печаль. По рассказам деда, в 1914-м Брюссель был самым красивым и богатым городом на свете… а потом трижды приходили они, дважды в сапогах и с оружием, затем в кедах и с фотоаппаратами. Нас загнали в тюрьму, а выпустили слугами. Эмиль Брюнфо не любил деда, относился к нему почтительно, даже с восхищением, но, пока брюзгливый старик был жив, так и не смог его полюбить. Теперь он и сам постарел. Намного раньше срока. Он любил Брюссель в ранние утренние часы — на этой мысли Брюнфо поймал себя впервые. Через эту площадь он просто ходил на работу. А сейчас смотрел на Брюссель… словно прощаясь. Почему? Он ведь ничего такого не планировал… Пошел дальше, торопливо, рассчитывая перед летучкой в восемь выпить кофе и подготовиться. Не знал он, что предчувствия существуют на самом деле. Комиссар полиции не придает значения предчувствиям, догадкам, мечтаниям и снам. Дед всегда говорил: сном о пиве жажду не утолишь. И комиссар разделял его мнение и не изменил бы его, даже если б выбрал другую профессию.
В этот день ему и правда предстоит попрощаться. Как он думал, из-за живота. Большой раздутый живот сдавливал легкие, сжимал их, так ему казалось, отсюда и одышка, которая вынуждала его то и дело переводить дух.
Январский день, очень студеный, небо низкое, свинцово-серое. Земля, которую нынче долбил могильщик, была тверда, как мостовая этой роскошной площади.
На летучке в восемь Брюнфо доложил, что в деле об убийстве в «Атланте» у них нет ни единой зацепки. Снова и снова он проводил рукой по животу, потому что пил кофе с круассаном и маслянистые крошки прилипли к рубашке, он говорил и водил рукой по животу, говорил и водил по животу, со стороны будто тик.