Она ужинала в ресторане «Менелай», прямо напротив гостиницы «Атлант», вместе с Каем-Уве Фригге, которого после короткого романа, случившегося два года назад, вне работы называла Фридш, причем кокетливо оставляла открытым вопрос, то ли она неправильно сократила его имя до «Фрица», потому что он немец, то ли намекала на «фридж», на холодильник, оттого что в его деловитой сдержанности было столько холода. Фригге, долговязому, подвижному мужчине лет сорока пяти, уроженцу Гамбурга, уже десять лет работавшему в Брюсселе, при окопных боях, интригах и обменных сделках, конечно же предшествующих созданию нового кабинета Еврокомисии, сопутствовала удача (или он как раз не полагался на удачу), и он совершил впечатляющий карьерный рывок: стал первым замом в генеральном директорате по торговле, а значит, влиятельным чиновником при одном из могущественнейших комиссаров Евросоюза.
Встретились они в городе, полном первоклассных ресторанов, как нарочно у этого грека, оказавшегося в итоге так себе, отнюдь не по желанию Фении Ксенопулу, она не страдала ностальгией и не тосковала по вкусам и ароматам родной кухни. Предложение исходило от Кая-Уве Фригге: ему хотелось выказать солидарность с греческой коллегой, сейчас, когда после едва не случившегося финансового банкротства Греции и четвертого безбожно дорогого спасательного пакета ЕС греки пали в глазах коллег и общественности ниже некуда. Он был совершенно уверен, что будет в выигрыше, когда по мейлу предложил место встречи: «Как насчет „Менелая“? На Вьё-Марше-о-Грен, в Сент-Катрин, говорят, отличный греческий ресторан!», а она ответила «О’кей». Ей было все равно. Она слишком долго жила и работала в Брюсселе, чтобы еще думать о патриотизме. Ей требовалось только одно: спасение. Ее собственное.
Называть фонд, который должен предотвратить банкротство Греции, спасительным зонтиком само по себе смешно, сказал Фригге. Впрочем, метафоры у нас тут дело удачи!
Фения Ксенопулу ничуть не развеселилась, она вообще не поняла, о чем он, однако послала ему сияющую улыбку. Улыбка походила на маску, и она не была уверена, заметна ли искусственность или же то, на что она раньше всегда могла положиться, еще функционирует, и мастерское использование лицевых мускулов, тайминга, ослепительно белых зубов и теплого взгляда создает в итоге образ неотразимой естественности. К искусственному тоже надо иметь природный талант, но Фения, по причине карьерного срыва — в ее-то годы! ей вот-вот сравняется сорок! — была в такой растерянности, что потеряла уверенность даже в своем природном таланте, в сознательном умении нравиться. Сомнение в себе, так ей казалось, облепило ее словно лишаи.
Кай-Уве заказал только крестьянский салат, и первым побуждением Фении было сказать: и мне тоже. Но секундой позже она услышала, что заказывает гювеч! Чуть теплый и очень жирный. Почему она не удержала себя под контролем? Надо выбираться из ловушки. И быть начеку. Официант подлил вина. Она взглянула на бокал и подумала: еще восемьдесят калорий. Пригубила воду, хорошенько собралась с духом и посмотрела на Кая-Уве, старалась, обеими руками прижав стакан с водой к нижней губе, смотреть заговорщицки и одновременно соблазнительно. В душе она чертыхнулась. Что с ней такое?
— Спасительный зонтик! — сказал Кай-Уве. — По-немецки подобные неологизмы образуются легко, раза три появятся во «Франкфуртер альгемайне» — и любой образованный человек уже считает их вполне нормальными. А потом от них уже не отвяжешься. Начальница повторяет это выражение перед любой камерой. Переводчикам пришлось здорово попотеть. В английском и французском известны «спасательный круг» и «зонтик от дождя». Но простите, что такое «спасительный зонтик»? Французы сперва перевели его как «парашют». Затем из Елисейского дворца последовал протест: парашют не предотвращает падение, а только замедляет его, это ложный сигнал, и пусть немцы…
Когда он съедал оливку и клал косточку на тарелку, Фении казалось, будто он вбирает в себя только вкус оливки, а калории отсылает на кухню.
И тут завыли сирены, потом замелькали синие огни, синие-синие-синие-синие…
— Фридш?
— Да?
— Ты должен… — она уже хотела произнести: спасти меня. Но так нельзя. И она мысленно поправилась: …помочь мне! Нет, надо выглядеть уверенной, а не нуждающейся в помощи.
— Да? — В окно ресторана он смотрел на гостиницу «Атлант». Видел, как из «скорой» вытащили носилки, как санитары вбежали внутрь. Как ни близко от гостиницы находился «Менелай», расстояние все же было слишком велико, чтобы он подумал о смерти. Для него это зрелище выглядело как балет, люди двигались в ритме света и звука.
— Ты должен… — Это она уже сказала, и теперь ей хотелось забрать свои слова назад, но ничего не поделаешь. — …понять… и ты ведь понимаешь! Я знаю, понимаешь, что я…
— Да? — Он посмотрел на нее.
Сирены полицейских автомобилей.