Я же даже сесть не успел, как по мою душу явился слуга с известием, что Его Императорское Высочество хотел бы меня видеть в своем кабинете. Естественно — прямо сейчас. То есть — немедленно. Вздохнул тяжело, поднялся и пошел. В конце концов, нужно же было как-то разбираться в череде непонятных событий, в которые оказался вовлеченным собственным человеколюбием.
Принц, обрядившись в военный мундир, видимо пытался казаться грозным. Ну, или хотя бы разгневанным. Только Герочка давным-давно успел выболтать, что Петр Георгиевич — добрейшей души человек, и половина Петербурга этим охотно пользуется. Говорят некоторое время назад молодые дворяне входящие в ближайшее окружение цесаревича Николая на приеме у Великой Княгини Елены Павловны весь вечер просили принца передать им то, подвинуть это… И добряк Ольденбургский молча передавал и подвигал, хотя этим были должны заниматься слуги. И так бы это глумление и продолжалось, пока Никса не запретил своим людям это жестокое веселье.
Так что в гнев покровителя я тоже не верил. Мягкий он был и пушистый, как плюшевый мишка. И если и делал что-то хоть как-то влияющее на придворную жизнь, то только под давлением своей жены — ведьмы, принцессы Терезии, которую боялся и ненавидел весь свет. Ну, или по просьбе кузена, Императора Александра, конечно. Потому я и почувствовал себя обворованным, когда понял, что принц попросту присвоил себе мои заслуги. Обидно, знаете ли, стало. От кого-нибудь другого, но уж от него, я такой подлости не ожидал.
К слову сказать, эта самая Терезия, принцесса Ольденбургская, в девичестве — Нассау, терпеть не могла Императрицу Марию Александровну. А та, соответственно — Терезию. Что-то там было в отношения Гессенского дома и династии Нассау такого, что двух этих женщин и в столице Российской Империи мир не брал. Свет с удовольствием обсуждал болеющую от любви к Никсе принцессу Екатерину Ольденбургскую, которой мать запретила менять религию, чтоб та могла выйти замуж за наследника. А дело было лишь в том, что Императрица Мария была не против этого брака…
Так что о чем должна была пойти речь — отгадать было просто невозможно. От простого, по настоянию Терезии, выражения неудовольствия к спасителю сына ненавистной Гессенки, до предложения чина и поста в министерстве по поручению Александра Второго. От этого, видимо, и первая, призванная стать для меня просто громом с чистого неба, фраза принца, нисколечко не тронула. Устал уже волноваться и переживать, что ли?
— Герман, Государь наш, Император Александр, поручил мне передать вам его высочайшее неудовольствие!
Чуть, блин, не брякнул что-нибудь вроде — поручил, так передавай. Еще бы и руку протянуть ладонью вверх… Великий был… будет мультфильм. Жаль, я его никогда не увижу… Но нужно же быть учтивым. В конце концов, принц, как выяснилось, ничего плохого мне и не делал.
— Позволено ли мне будет узнать, Ваше Высочество, — поклонился я, — чем вызвано высочайшее неудовольствие?
— Конечно, — принц немного смутился, словно начинающий актер подзабывший текст роли. — Герман! Что это за отвратительные слухи, которые вы распускаете в свете? Как вы смеете обсуждать с кем бы то ни было состояние здоровья Его Императорского Высочества, цесаревича Николая Александровича? Я уже не говорю о возмутительном, вам приписываемом, утверждении будто бы хворь цесаревича и вовсе неизлечима! Une abomination!
Ого! Вот это номер! И как я должен был это абсурдное обвинение воспринимать? Сам принц этакое выдумать точно не мог. Сценарий этого монолога написан совсем в другом месте. Вот только зачем? Наскучил выскочка? Помешал кому-то? Ну так достаточно мне намекнуть, что дескать, а не поехал бы ты в свою Сибирь… Я бы и уехал. Еще и с радостью. И вздохнул бы с облегчением, едва перрон мимо окна бы пополз…
Но ведь нет! Кому-то понадобилось меня не просто выслать, а еще и в глазах царя очернить. А учитывая личность Петра Георгиевича, список этих людей не слишком и велик. На самом деле, если хорошенько задуматься, так и критически короток. И даже может создаться впечатление, словно сам царь желал бы таким образом скомпрометировать меня в своих собственных глазах! Они тут все что? Грибов объелись?
— Дозволено ли мне, Ваше Высочество, будет попытаться оправдаться?
— Да-да, Герман. Я постараюсь передать твои слова Государю.
— Благодарю вас, Ваше Высочество, — искренне, прижав руку к сердцу, поклонился я. — Прошу передать Его Императорскому Величеству, что все это злобный навет и клевета. Клянусь Честью, Ваше Высочество, я ни с кем в Санкт-Петербурге или иных землях Империи не обсуждал здоровье цесаревича Николая Александровича! И уж тем более, не распускал никакие слухи. Я бы никогда не посмел…
— Довольно, Герман, — вдруг улыбнулся Ольденбургский. — Я понял все, что ты хотел сказать. Я тебе верю. Ты всегда был достойным сыном достойного отца. Я постараюсь защитить тебя от гнева Его Императорского Величества. Идите Герман. Вас уже видно заждалась очаровательная Наденька Якобсон. Идите, и ни о чем не беспокойтесь. Все будет хорошо.
