Пришлось Природе лезть на сцену. Да он и сам, кажется, уже собирался, как фигура, неподдающаяся никаким животным магнетизмам, разоблачить фокусника, а заодно убедить всех в своих подозрениях. И тогда кто-то из пионеров, когда добровольца уже увели от сцены ассистенты, придумал необычное задание, выкрикнув из глубины зала:
– А пусть Природа изобразит корову и пожуёт веники!
– Какие веники? – не понял Игорь Иванович.
– А те, что висят на сцене!
А там действительно, на задней стенке висели свежие берёзовые веники, привязанные к сетке, вроде как украшавшие летнюю сцену.
– Не чересчур ли?.. – вслух подумал гипнотизёр, а затем усмехнулся:
– А, ладно, давайте…
И когда уже Природу привели обратно, гипнотизёр лишь поднял руку, и тут же мгновенно его усыпил, как удав суслика:
– Делай, что я тебе велю…
Галдевшая до этого пионерская аудитория затаила дыхание. Какое-то время Природа, словно лунатик, качаясь, бродил по сцене, будто не понимая задания. Так продолжалось несколько минут. Но гипнотизёр продолжал:
– Делай, что я тебе велю…делай, что я тебе велю…
И Природа, в конце концов, сделал, что ему велели: доплёлся, пошатываясь, до задней стены, встал на карачки, и принялся, словно бык-однолеток эти самые веники натурально жрать, причём совершенно не сплёвывая. В зале истерика, гогот и топот сотен счастливых ног, гипнотизёр и сам уже в три погибели от хохота, а веники вдруг посыпались Природе на голову, – дело в том, что он сдёрнул зубами сетку, на которой они висели. Как там было у советского классика: «Фома… я не ве…?! аллигатор вздохнул, и сытый в зелёную воду нырнул…»
Потом Лёня познакомится с опытами Михаила Куни, когда его «живая счётная машина», то есть кора головного мозга за считанные секунды производила умопомрачительные математические действия с большими числами, и ещё могла угадывать мысли на расстоянии. Как это: человек ничего не говорит, а психолог точно определяет, что тот задумал? Между тем нашего героя привлекал и животный магнетизм, то есть гипноз.
В те годы в Ленинграде работал профессор Павел Буль, практикующий техники гипноза. Поэтому Лёня решил поступать в Первый Медицинский, чтобы попасть в ученики Буля. Но вот так, сходу, поступить не удалось, требовалась серьёзная подготовка по некоторым предметам, а то, что давали в школе, было курам на смех. Учительница химии, к примеру, своеобразно объясняла понятие валентность:
– Кислород протягивает водороду две ручки, а водород ему одну.
– А водород, что, инвалид? – спросил однажды Лёня. Учительнице это не понравилось, и в результате в школьном аттестате красовалась тройка.
На военной службе его определили в химические разведчики, командир подразделения был выпускником Военно-Медицинской академии, то есть, по специальности врачом-физиологом. Узнав, что Пехтерев собирается в медицинский ВУЗ, взял его под свою опеку.
– Ты пойми, – говорил ему военный доктор, – В каждом деле главное система. Поэтому, вникнув в систему, легко освоишь любой учебный материал.
Доктор готовился к защите кандидатской диссертации и в свободное от службы время часами сидел с книгами, что-то записывал, чертил таблицы. Он быстро научил Лёню своей системе, к тому же хорошо разбирался в химии и физике. Такой подход к делу дал результат – после службы Лёня без особых проблем поступил в Первый медицинский. Однако попасть в ученики к доктору Булю не удалось. У Буля просто-напросто не было учеников. Единственное, что получалось, это прочесть его книги и периодически посещать лекции.
В эпоху реформ у психиатра Пехтерева юношеское увлечение неожиданно трансформировалось во вторую, щедро оплачиваемую профессию иллюзиониста. Сказались мощная природная биоэнергетика плюс обыкновенная ловкость рук при полном отсутствии жульничества. Ну, или почти при полном отсутствии. И вот что интересно: те же самые руки совершенно не умели держать отвёртку или паяльник, и эти предметы из них тотчас вываливались. А вот игральные карты и шёлковые платки в тех же самых руках почему-то начинали летать и даже парить в воздухе.
В один из дней подоспели ангажементы для международных гастролей. Отлично принимали в бывших соцстранах. Особенно в Венгрии, где Пехтерев задержался на пару лет, колеся по Балатону. В местечке Надьберень встретил Веронику, которая трудилась массажисткой в дорогом отеле, и вскоре стала его женой и верной помощницей – легко запрыгивала в ящик с двойным дном и пропадала в зеркальном шкафу.
«Русский Коперфилд!» – голосили малотиражные уездные газеты.
«Звезда европейского иллюзиона!» – вторило хилое местное телевидение. Вероника смотрела на него с восторгом и ужасом. У неё были светло-карие с поволокой глаза и тёмно-русые волосы. Мягкие стройные пальцы с каким-то особо нежным цветом маникюра.
