Он поглощает мой жалкий протест, пленяя губы, вместе с тем сгибая пальцы внутри меня, растягивая, слегка надавливая ровно так, чтобы мой разум снова распрощался со мной. Обхватив ладонью моё лицо, придерживая подбородок, большим пальцем поглаживая по щеке, Тимур целует неторопливо, словно изучает, пробует на вкус, постепенно углубляя поцелуй, одновременно медленно проталкивая в меня свои пальцы. Снова и снова. Очень долго. И я понятия не имею, почему эти довольно простые прикосновения кажутся настолько чертовски эротичными, побуждающими раз за разом тянуться к нему навстречу. Едва успокоившийся ритм моего сердца вновь стучит всё чаще и чаще. Не помню, когда я умудряюсь растерять остатки своей гордости, обняв его обеими ногами за торс, цепляясь за широкие сильные плечи, прижимаясь к мужчине всем телом так максимально близко, как только удаётся.
Но он не спешит воспользоваться этим.
Всё ещё целует, удерживая моё лицо, лаская меня пальцами. Секунды превращаются в сладостно-томительную вечность. Она… Опьяняет. Обжигает. Опаляет. Разрушает. Нет меня больше. По крайней мере — той меня, какой я себя знаю. И уже я сама целую мужчину, вкладывая всю ту страсть, что губит меня. Делюсь ею с ним — делюсь всем, что только могу дать. Открыто. Бесстыдно. Забираю не меньше. Как и он сам, жадно, голодно, требовательно. Вдыхаю его выдохи, глажу массивные плечи, шею, грубую щетину, зарываюсь пальцами в его волосы, сжимаю наверняка грубо, совсем не нежно и ласково. Но ему и не нужна моя нежность или ласка. Тимур тихо рычит сквозь зубы, едва моя ладонь протискивается между нашими телами, сдавливая поверх брюк его твёрдый член.
— Не смей, — дёргается чуть назад, избавляясь от моего прикосновения, а я ещё и осмыслить не успеваю, почему он так делает, а брюнет дополняет уже мягче: — Ты слишком отзывчивая и соблазнительная, золотко. Едва ли я смогу быть таким же терпеливым.
Да кому оно нужно, это терпение?!
Не мне. Не сейчас.
Но сказать об этом вслух я не успеваю.
Мужчина опять всё берёт под свой контроль.
— Ущипни себя за соски. Сильно. До боли.
Сдавленная узким платьем и бюстье грудь давно болезненно ноет. Зачем мне усиливать эту боль? Не понимаю. Но всё равно подчиняюсь, обхватываю их пальцами, позволяя сознанию тонуть в новой волне тепла, разливающегося по моим венам.
— Сильнее, — следует новым приказом. — Я сказал: до боли.
Ничего уже не соображаю. Просто сдаюсь ему. Позволяю забрать мой новый стон. Отобрать весь мой кислород. Вместе с новым поцелуем. На этот раз неумолимо-властным. Вместе с движением его пальцев внутри меня. Тимур больше не медлит. Вторгается жёстко, глубоко. Надолго меня не хватает. Боль в груди от собственного захвата прошивает насквозь, превращается в нечто иное. Охватившее тело напряжение рассыпается мириадами искр перед моими глазами. И пусть на них всё ещё повязка, я не могу ничего видеть. Не считается. Меня буквально вышвыривает в иную реальность. Там я тону в ошеломляющей волне наслаждения, вот уже во второй раз за этот вечер пропадая в судорогах чистейшего удовольствия.
— Да, вот так, золотко. Теперь уже наверняка… — слышу далёкий голос.
Всё ещё не хочу возвращаться к реальности. И пропускаю тот момент, когда я оказываюсь на боку, а узел на моём затылке оказывается развязан. Кресло — огромное, внушительное, и нам двоим на нём совсем не тесно. А может быть всё дело в том, что я сама занимаю не так уж и много места. Тимур обнимает обеими руками, крепко прижимая к себе со спины. Я поясницей чувствую его эрекцию, слышу стук его сердца, вдыхаю аромат его умопомрачительного парфюма, и… засыпаю.
Определённо, на сегодня с меня впечатлений достаточно.
Воскресное утро начинается шумно. Просыпаюсь от жуткого грохота. Дверь в мою спальню со всего размаху ударяется об стену, а я вздрагиваю, резко усаживаясь на постели. И только потом понимаю, что утро — уже давно вечер, притом поздний, судя по закатным краскам за окном. Каким образом я вообще оказываюсь в своей кровати, если засыпаю в компании Смоленского… Я бы обязательно подумала на эту тему, да. Но тут меня оглушает пронзительными воплями:
— А-аська-а! Аська-а! Хватит спа-а-ать!!!
Пока я торможу и пытаюсь понять, что происходит, два маленьких ураганчика проносятся по всей комнате, а затем, ничуть не притормаживая, на полном ходу прыгают на меня. Я, конечно, знаю, что мои младшие братья всё это не со зла — просто соскучились и так радуются, но моё терпение заканчивается где между групповыми удушающими обнимашками и ударом по голове тяжёлым ворохом веток, замотанных в алую бумагу с белым бантом.
— Савелий! Тимофей! — перехожу на строгий воспитательский тон и шестилетки мгновенно притихают.
