Для капитана «Андреа Дориа» наступил не поддающийся измерению во времени момент, в течение которого надо было принять решение. Вдруг на просторе расстилавшегося вокруг на многие мили океана стало тесно. Если у Каламаи была хоть малейшая надежда избежать столкновения, то необходимый для этого инстинктивный маневр должен был воплотить в себе накопленные за все годы жизни знания моря и судов. Надо ли изменить курс вправо? Влево? Идти прямо? Застопорить машины?
Приняв решение, капитан Каламаи громко произнес:
— Лево на борт!
С быстротой, на которую был только способен, рулевой Вичиано принялся перекладывать штурвал влево.
Повернув его до отказа, он, согнувшись, налег на него всем телом, в отчаянной попытке ускорить поворот судна, сжав обеими руками одну из шпаг.
Джианнини бросился к центральному иллюминатору рулевой рубки, чтобы точнее определить направление другого судна. Ведь при наблюдении сбоку, с крыла мостика, можно и ошибиться в расчетах.
Франчини метнулся к автоматическому туманному сигналу, крича:
— Капитан! Сигнал!.. Два гудка!
— Да, да, дайте сигнал, — отозвался капитан с крыла мостика.
Второй штурман выключил автоматический туманный сигнал и дал два резких гудка — установленный сигнал поворота влево. В этот момент он с ужасом вспомнил, что судно все еще шло вперед полным ходом.
В три прыжка он оказался у машинного телеграфа, готовый рвануть его рукоятки назад, чтобы остановить судно.
— Капитан, машины! — крикнул он.
— Нет, оставьте машины! — громко сказал капитан. — Мы так быстрее повернем!
Капитан Каламаи понимал, что остановить «Андреа Дориа» уже невозможно. Турбины, развивавшие при заднем ходе только 40–60% мощности, были в состоянии остановить 29 100 тонн его судна в пределах расстояния не менее трех миль. У капитана оставалась единственная надежда — скорость лайнера. Он решил, что надо попытаться повернуть влево быстрее, чем другое судно отвернет вправо. Даже если бы этот маневр не удался полностью, то можно было рассчитывать, что оба судна, поворачиваясь по касательным дугам, возможно, только коснутся друг друга бортами и избегнут серьезных повреждений.
Но огромный «Андреа Дориа» не разворачивался с легкостью автомобиля. Схватившись за поручни, капитан Каламаи совершенно бессознательно старался подтолкнуть свое судно, помочь ему быстрее повернуться. Но мчавшийся полным ходом лайнер, прежде чем начать поворот, пронесся по инерции добрые полмили вперед.
— Пошло ли судно влево? Пошло ли судно? — пронзительно кричал Джианнини рулевому.
— Вот, начинаем поворот, — сказал Вичиано, когда послышались щелчки гирокомпаса (по два на каждый градус), и гигантский лайнер, подобно крабу, стал разворачиваться на воде. Сначала подался влево нос стремившегося вперед судна, затем, по мере того как сказывалось действие руля, за передней частью, наконец, потянулся и весь корпус.
Но было уже поздно. Вот капитан Каламаи различил расплывчатый силуэт носа другого судна, затем этот нос вынырнул из темноты и уставился на «Андреа Дориа».
Казалось, появившееся остроносое судно нацелилось прямо на него, в оцепенении стоящего на мостике и сознающего, что независимо от принятых им мер, избежать катастрофы судно не может. В последний момент инстинкт самосохранения взял верх. Не выдержав ужаса надвигающегося, капитан Каламаи стал пятиться к дверям рулевой рубки. И тогда «Стокгольм» нанес удар!
По инерции надводная часть судна кренится в сторону, противоположную направлению поворота. Поэтому под воздействием положенного лево на борт руля «Андреа Дориа» кренился вправо, навстречу «Стокгольму» как раз в момент, когда тот врезался в его борт.
Стоявшему на палубе «Андреа Дориа» юноше Мартину Седье показалось, что «Стокгольм» старался обойти лайнер. «Он приближался искоса, как будто стремясь избежать с нами столкновения, но, по-видимому, не успел вовремя уклониться», — вспоминал он впоследствии.
Доктор Петти, пассажир «Стокгольма», буквально рисковал головой, пытаясь не пропустить момент столкновения. Предупредив жену, он высунулся через иллюминатор каюты Г-6, расположенной в носовой части по левому борту, и стал наблюдать.
Приводимый в движение дизелями мощностью 14 600 лошадиных сил, «Стокгольм» проник в стальной корпус «Андреа Дориа», как нож в яичную скорлупу. Носовая часть корпуса шведского судна имела обшивку из прочных стальных листов толщиной два с половиной сантиметра. Нельзя сказать, что нос имел ледокольную конструкцию, скорее он был подкрепленным — для плавания под проводкой ледокола у Скандинавского побережья.
