Тему долга, ответственности и решительности он воплощает даже там, где играет лирику. Возьмем длинную и немногословную сцену из «Простой истории», которая предшествует обращенной к его герою почти издевательской реплике от Нонны Мордюковой: «Хороший ты мужик, Андрей Егорыч! Но не орел». У ее героини по имени Саня своя правда, женская. Именно с этой правдой, похохатывая над «хорошим мужиком», вроде бы солидаризируется зритель. Но как же тонко, с каким пониманием сверхзадачи отыгрывает свое молчание артист, насколько филигранно интонирует, отвечая на «прощайте» темпераментной женщины: «Прощай, Саша».
Та легко считывает в его тоне раз и навсегда принятое решение уехать, после чего и бросает свое мстительное «не орел». «Когда человек выбирает путь воина, он становится полностью бодрствующим, в полной мере осознавая, что обычная жизнь навсегда оставлена позади» – про персонажей Ульянова лучше не скажешь: полностью бодрствующие. Процесс принятия трудных решений во имя задач, не всегда понятных окружающим, не прерывается у его героев никогда.
Даже в образе социально униженного генерала Чарноты из «Бега» он ни на мгновение не приостанавливает трансляцию внутреннего бодрствования. Вояка отставлен, но выходить из игры под названием «жизнь» не собирается – ни малейшей паники, никакой сдачи, все так же пьет, играет, разглагольствует, лицедействует и буянит. И всякий раз актер умудряется преподнести взбрык (зачастую алогичный) в качестве продукта сознательного и ответственного выбора. Тут ему есть где развернуться в плане эксцентрики: Михаил Александрович – образцовый выученик Вахтанговской школы.
Да-да, он умеет и так – весело, гротескно, изобретательно, как угодно. Михаил Ульянов – артист увлекающийся, воодушевленный нестандартной задачей. «А ты азартен, Парамоша!» – настолько внятно и осознанно обращается к персонажу Евгения Евстигнеева, что становится ясно: это – о себе самом. Себе удивляется, себя ритмически организует, настраивая на виртуозное сумасшествие, на каскад психологических, физиогномических и пластических трюков.
В фильме «Без свидетелей» Никиты Михалкова он демонстрирует нечто совсем уже вызывающее, гротескного монстра, словно в противовес своим же социально ответственным персонажам. Впрочем, можно воспринимать этого героя как сгусток вытесненных прежде – в угоду цензуре – негативных, но вполне типичных для человека свойств. Исполняя роль циничного драматурга Есенина в «Теме» Глеба Панфилова, артист точно так же шел на обострение, выворачивал натуру наизнанку. В театре имени Вахтангова, где он прослужил всю жизнь, подобных ролей было предостаточно, чего стоит один только Ричард III.
Ульянов являет собой редкий тип актера-исследователя. Ему интересны бездны и пропасти человеческой души, но не меньше он озабочен тем, чтобы познать свой исполнительский диапазон. Сыграл Дмитрия Карамазова в экранизации Ивана Пырьева и остался крайне недоволен собственной работой, которую тем не менее критика оценила высоко. «По мере движения своей драмы, – отмечал критик Александр Свободин, – герой Ульянова становится все более притягателен. Его инфантильность оборачивается наивностью в высоком смысле – жаждой доверия. Если человек откроет вам сердце и в сердце этом чистота, то как же вы, люди, можете не верить ему! Это так странно, так поразительно, так бесчеловечно, что, право же, можно перестать понимать все окружающее. Вот что играет Ульянов».
Совместно с Кириллом Лавровым он завершил трехсерийную ленту после смерти Пырьева, снискал зрительские похвалы, однако в самых жестких выражениях охарактеризовал свои недюжинные усилия. Здесь нет ни кокетства, ни самоедства, актер страстно интересуется технологией создания образа, его завораживает процесс превращения литературного текста в сценическое таинство или экранное жизнеподобие. Та же безупречность Воина помогала добиваться безусловных триумфов в «Председателе», «Освобождении», заставляя анализировать труд и свой, и коллег.
Ему не раз приходилось играть в театре и кино Ленина. Любопытно, что он категорически не принимал манеру Бориса Щукина, исполнившего роль пролетарского вождя в классической дилогии Михаила Ромма, полагал, что Борис Васильевич изобразил «блаженного мужичка». Станиславский придавал актерскому воображению особое значение. Ульянов в этом смысле один из лучших его последователей. Даже не вполне удачные, на чей-то вкус, эпизоды с участием Михаила Александровича радикально отличаются от неудач иных крупных мастеров. Всегда ощущаешь его кураж, отвагу, стремление прорваться от канонизированного содержания к чему-то новому и невиданному. Он бешено фантазирует даже тогда, когда показывает персонажа в режиме внешнего спокойствия.
