Он не придавал большого значения частностям, профессиональные качества и доброжелательная общительность позволяли ему сосредоточиться на большой цели и наступательно, подобно танку, двигаться к заданной точке по прямой.
Директор школы в Себеже, где Залман Храпинович (имя и фамилия при рождении) жил до 16 лет, в аттестате юноши записал: «Имеет склонность к драматической игре». Однако, переехав к брату в Москву, тот поступил в фабрично-заводское училище электрозавода и особых усилий для того, чтобы реализоваться в качестве артиста-профессионала, не предпринимал. Изучал не технику создания художественного образа, а технологии, связанные с железом и электричеством. Правда, в свободное время посещал Театр рабочей молодежи, организованный будущим худруком Театра Сатиры Валентином Плучеком. Залман в ту пору к себе присматривался, осторожно с самим собою разбирался. (Кстати, незадолго до смерти он поставит автодиагноз: «Актерство у меня, видимо, на восьмом месте».)
По окончании ФЗУ пришел в Метрострой электромонтажником. Так, вероятно, было комфортней его душе, органичней для внутреннего строя – не форсировать, не перечить высшей силе. Соблюдая технику безопасности, молодой человек соединял провода и пробовал себя в качестве актера кукольного театра при Московском дворце пионеров, пока в один знаменательный день не принял приглашение перейти на профессиональную сцену. Новичок оказался безукоризненно пластичен и музыкален. Его речь и юмор пока что были мало востребованы, но он уже прослыл лучшим танцором в знаменитом и шумном клубе «Крылья Советов»: здесь у заводного паренька имелись постоянная партнерша и звание «короля румбы». Когда эта виртуозная парочка выступала, прочие танцы, по сути, прекращались, поскольку все, включая профессионалов, смотрели, учились и восхищались.
Переломный момент наступил в 1939 году. Будущий знаменитый драматург Алексей Арбузов вместе с хорошо знакомым Залману Плучеком организовали театральное объединение, которое вскоре стало именоваться Арбузовской студией. На ее спектакли было не попасть. На первых порах творцы-основатели сочиняли коллективно, и довольно быстро студия превратилась в легенду театральной Москвы. Здесь начинали свой путь многие видные мастера пера и сцены, однако решающим для Гердта (у Храпиновича наконец появился театральный псевдоним) стало знакомство с молодыми поэтами Михаилом Львовским, Всеволодом Багрицким, Павлом Коганом, Михаилом Кульчицким, Давидом Самойловым. «У меня нет другого хобби, кроме как русский язык и все оттенки смысла его словаря», – признавался Зиновий Ефимович много позднее. С детства он легко запоминал сотни классических и современных стихотворений, а потом твердил их про себя, точно заклинания.
С началом Великой Отечественной Арбузовская студия получила статус фронтового театра и, соответственно, бронь для своих артистов. Тем не менее 10 студийцев из 46 сразу же попросились добровольцами на фронт, и среди них – Храпинович-Гердт. Да и мог ли он поступить иначе, когда друзья-поэты, которым он доверял больше, чем себе, отправились сражаться за Родину в полном составе. Вернувшийся с войны Давид Самойлов впоследствии посвятил погибшим товарищам пронзительные строки:
Рассказывая о друзьях-студийцах, Зиновий Ефимович говорил: «Мы были уверены, что все попадем в одну часть», – но так, конечно же, не получилось. Его самого как человека с отличной технической подготовкой направили в Московское военно-инженерное училище, где он до декабря изучал саперное дело. После служил в должности начальника инженерной службы полка, а в феврале 1943-го получил тяжелое ранение в ногу. С поля боя на плащ-палатке его вытащила санинструктор Верочка Веденина (так спасенный называл ее всю оставшуюся жизнь), 400 метров ползли они к своим под шквальным огнем. Затем предстояли 11 операций ради того, чтобы сберечь изувеченную ногу. Сохранили, правда, теперь она была на 8 см короче прежней. Четыре недостающих сантиметра в дальнейшем удавалось скрывать с помощью каблука, а на оставшиеся четыре он до конца жизни прихрамывал. Единственный, по его собственному признанию, близкий друг из актеров Александр Ширвиндт на сей счет высказался: «Эту хромоту он нес! Это же была «хромота с оттяжкой». Он не хромал – он величественно нес эту вот свою ногу».
