Из гламурных двухтысячных в солнечный 1978-й. Из глянцевого журнала в сельскую районку.Надои… Покосы… Доски почета… Но хороший фотограф нигде не пропадет.«Зиночка, хотите сняться в стиле "ню"? Не знаете, что это?! Садитесь поближе, я сейчас расскажу!»От автора:Это ВТОРОЙ ТОМ.______________________________________________Альтернативно одаренных предупреждаю, что это не кандидатская диссертация, а АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ. Мне глубоко наплевать на устройство застежек в советских бюстгалтерах и на количество пуговиц на блузке проводницы в поезде «Адлер-Гомель». Я пишу о людях, а не о пуговицах.Люди остались прежними, иногда легкомысленными, иногда милосердными и только квартирный вопрос в наше время сменился на ипотеку.
На фото всё было правильно. Доярка и корова. Ничего лишнего, и тем более сомнительного. Вот только вид они имели неподобающий для серьёзного печатного органа. Рупора райкома КПСС Берёзовского района. И, тем более, для его первой страницы.
Василиса доверчиво тыкалась большой рогатой мордой доярке в щеку. Агриппина улыбалась. Улыбка, чуть смущённая и счастливая преображала её простое лицо. На щеках появились лукавые ямочки. В уголках глаз наметились морщинки, которые появляются у людей, которые часто и охотно смеются.
Один снимок рассказывал об Агриппине больше, чем несколько страниц автобиографии. Но по мнению товарища Комарова в жёсткие рамки советской прессы такой образ не укладывался.
Не понимаю я товарища Комарова. Конечно, поорать на безответных сотрудников милое дело для чиновника любой эпохи. Тем более что своим криком руководитель проводит между собой и подчинёнными чёткую грань: «я не с вами, вы накосячили — вам и разгребать». Это даже не гнев, а защитная реакция.
Но в глазах «ответственного сотрудника» явно светится злорадство. В данном антураже совершенно неуместное.
Это даже не родственное: «а я тебе говорила» с которым матери льют зелёнку на разбитые коленки своих чад, торжествуя и сочувствуя разом.
Ведь ясно, что если влетит, то и ему в первую очередь. Но что-то такое есть, из за чего скандал вокруг газеты греет его жалкую душонку.
Может, он тоже влюблён в Подосинкину и своим диктатом хочет сломить её ранимую натуру?
А что? Повесить её над административной пропастью за очередной «залёт». Потом показательно спасти, обогреть, приласкать… Действует безотказно. На себе недавно ощутил её благодарность.
Присматриваюсь к Комарову. На Ромео он не тянет. Хотя в таких непрезентабельных омутах водятся самые жирные черти.
Про личную жизнь его я ничего не знаю. Тут нет соцсетей, которые в минуту вывалят всю подноготную.
Может у него дом полная чаша и семеро по лавкам. А, может, женат на карьере и коротает одинокие вечера в обнимку с партбилетом и в мечтах о должностях и регалиях.
В голове всплывает товарищ Сатанеев из «Чародеев». Похож? Если волосики на лысину зализать, то похож.
—.. у аппарата, — весомо говорит Комаров.
В глазах торжество.
— В курсе… Альберт Ветров постарался, вы слышали про него… Стажёр… При преступном попустительстве… Принимаем меры… Сделаем организационные выводы…
Он замолкает, взгляд становится злым.
— Ветрова прислать? — уточняет Комаров. — Его самого не нужно? Понял, Эдуард Ашотович, будет исполнено, — он быстро кивает, словно на другом конце провода увидят его рвение. — Завтра всё будет у вас…
Он ещё какое-то время прислушивается, а потом аккуратно кладёт трубку.
В кабине повисает тишина. Слышно, как в коридоре кто-то сопит. Судя по тембру, кто-то внушительный. Нинель или мужчина с эскобаровскими усами.
— Над вами всё «Знамя Ильича» смеялось, — трагически восклицает он. — Всей редакцией.
— И? — выдерживаю его взгляд. Разговор этим явно не ограничился.
— Статью берут в «Ленинец», кривится Комаров. — Человеческая история им понадобилась. Так что… доработайте свой материал. Добавьте в него… живости там, душевности.
— И фото берут? — уточняю
— Его тоже, — на лице Комарова искренне недоумение, — занесёшь мне в кабинет плёнки свои… негативы… я их в область отправлю.
— Там плёнки не нужны… — пытаюсь объяснить, что контраст я вытягивал на печати и лучше подойдет готовая фотография.
Мои слова летят ему в спину. Комаров выходит не слушая. Из коридора слышен возмущённый писк Нинели и шипение «ответственного работника». Он с ходу врезался в живую пробку, которую образовали в коридоре любопытные сотрудники.
— Так это, получается, хорошо? — удивлённо говорит Уколов. — В «Ленинец» материал забрали. Не каждый месяц такая удача! Чего он взбеленился?!
«Ленинец» — это серьёзно. Пухлое еженедельное приложение к областной газете. В той же убогой двухцветной полиграфии, но уменьшенном, почти журнальном формате. На моей памяти он переживал упадок. Скатился в джинсу и заказуху, прежде чем сдохнуть, уступив дорогу глянцу.
Ваграмян его потом и задушит. А потом удачно приватизирует в свою пользу всё, что останется.
Зато сейчас, при полном отсутствии конкуренции, «Знамя Ильича» и «Ленинец» находятся на вершине пищевой цепочки. Вот и забирают из районок «сливки».
Никто не в обиде. Уколыч радуется. Наверно, ему гонорар заплатят. Интересно, перепадёт ли что-нибудь стажёру?
— Не знаю, что ему нужно, — устало машет ладошкой Подосинкина.
Эмоциональная встряска оставила редакторшу без сил. Тут же этим пользуюсь.
— Алик, ты куда?
— Плёнки относить, Марина Викторовна, — отвечаю, — слышали, что товарищ Комаров сказал.
Никакие плёнки я никуда, конечно, не несу. Он требовал «сегодня», а до вечера ещё далеко.
То, что фото взяли в «Ленинец» радует по двум причинам. С одной стороны — это престиж. Стажёр, в профессии без году неделя и печатается на всю область.
