— Немедленно прекрати! — у няши розовеют щёчки.
— Марина, мне на съёмку надо! — добиваюсь, наконец, её полного внимания, — Товарищ Комаров руководящее указание дал! Чтоб была, говорит, в этом номере хоть одна твоя фотография, иначе, говорит, со свету тебя сживу.
— Не драматизируй, — хмурится няша, — номер уже свёрстан.
— Ты товарищу Комарову это объясни.
Блондинка морщит лобик. Она никак не может сообразить, всерьёз я говорю насчёт Комарова, или мне просто не терпится опробовать новую камеру. Да, «Зенитом» я перед ней похвастался первым делом.
— Есть у меня один вариант, — задумчиво говорит она, — я собиралась туда архивное фото поставить, но если будет свежачок, то это ещё лучше.
— И что же от меня требуется?
— Это тебе Уколов по дороге, объяснит. Алексей Максимыч — кричит она в глубину коридора, — вы ещё не уехали?! Стажёра прихватите с собой!
Почему-то в её голосе мне слышится мстительное торжество.
Редакционный УАЗ «буханка» оказывается совершенно замечательным транспортом. Всё решает компоновка. Впереди, рядом с водителем установлено ещё одно пассажирское сиденье. А вот сзади смонтирован откидной столик и две длинные лавки одна напротив другой. Совсем как в железнодорожном купе.
Большеносый жизнерадостный водитель, несмотря на венчик седых волос вокруг заметной лысины, представляется Толиком.
— Алик, — жму его руку. — Стажёр.
— А тебя-то за что? — спрашивает Толик.
— В смысле?
— Чем ты успел так Берёзу разозлить, что тебя к Уколычу приставили?
— Кого? — не врубаюсь.
— Редакторшу, — объясняет водитель. — Она же Подосинкина, верно? Где Подосинкина, там и Подберёзкина, а от Подберёзкиной недалеко и до Берёзы.
В очередной раз дивлюсь людской изобретательности.
— А что плохого в этой поездке? — интересуюсь осторожно.
— Увидишь. — водила машет рукой, — Здрасте, Алексей Максимыч!
— Здравствуй, Толя! — Уколов лучится улыбкой. — Привет, молодёжь!
Уколов словно застрял в эпохе Гайдаевских комедий про Шурика. Кургузая серая куртка, непокорные, полностью седые вихры, толстенные очки. С собой он тащит гигантский потёртый саквояж. С такими на Диком Западе дилижансы грабили.
Автомобиль рывком трогается с места и катит по улице. Толик гордо бибикает какой-то знакомой. Та с селянским кокетством отмахивается и обзывает его «чёртом носатым». Идиллия.
— Алексей Максимыч, какое у нас редакционное задание? — спрашиваю.
— А?
У Уколова упрямая нижняя челюсть, как у пираньи, и рыбьи глаза слегка навыкате. Когда он смотрит в упор, возникает чувство, что он тебя не узнаёт. Учитывая его возраст, это слегка пугает.
— Едем мы куда?
— К Агриппине мы едем, к доярке, — наконец выдаёт Уколов, — победительнице соцсоревнования. Я заметку про неё напишу. А ты изобразишь на фото, вместе с её бурёнками.
Чёрт, надо было разоряться на вспышку! Хрен его знает, какое в коровниках освещение. Видится мне, что не слишком хорошее. Хорошо, что я 130-ю плёнку на всякий случай захватил. Она более светочувствительная. Попробую вытянуть.
— Через Преображеновку едем? — спрашивает водила.
— Нет, давай через Горохово, — отвечает Уколов, — кое-куда заскочить по дороге надо.
— Как скажешь, — со вздохом соглашается Толик.
— Да ты не переживай, студент, — Уколов хлопает меня по колену, — Если снимок не выйдет, старый возьмём. Она уже пять лет в соцсоревнованиях побеждает. Нос у ней с тех пор не увеличился, а сиськи не уменьшились. Так что разницы никто не заметит.
Он заразительно хохочет над моей кислой улыбкой. Приятно ощутить доверие к себе.
Уколов открывает саквояж и принимается раскладывать на столе свёртки. Хлеб с нарезанными ломтиками розового сала. Варёные яйца. Перья зелёного лука.
— Угощайся! — радушно предлагает он, — день впереди долгий.
Водила не оборачиваясь тоскливо хрюкает себе под нос. Не представляю, что может быть долгого. Наш район на «буханке» можно за час объехать из конца в конец. Полчаса Уколову на интервью. Полчаса мне на съёмку. К обеду можно спокойно обернуться.
— Спасибо, Алексей Максимыч, я позавтракал.
— Ну давай, кофия с бутербродом выпей.
Пожилой журналист достаёт из саквояжа внушительных размеров термос. Он откручивает крышку и наливает мне коричневой жидкости со странным запахом.
— Растворимый, индийский, — хвастается Уколов.
Я уже понимаю, что растворимый кофе считается здесь невероятным шиком. Большинство пьёт «кофейные напитки» из ячменя или цикория. От такого отказываться, как в душу плюнуть. От вида бутерброда удавился бы любой диетолог. Слой масла на нём толще, чем кусок белого батона. Мужественно жую.
— Вот и кушай, — радуется журналист. — Толя, тормозни-ка здесь. Гляди, как рапс цветёт. Пойду с Митрофанычем поздоровкаюсь. Сдаётся мне, об этом годе мы план по маслу опять не выполним. А ты кушай, — это опять мне, — не торопись.
