в) показывало мою слабость и уязвимость (а значит, кто угодно мог воспользоваться этим и больно ткнуть палкой в это самое больное место);
г) было бесполезным (реви не реви, а ничего от этого все равно уже не изменится);
д) говорило о том, что я неправильно что-то сделала, и вызывало чувство вины: «Ну вот чего ревешь-то? Сама же виновата, не нужно было брать стеклянную вазу мокрыми руками!»
Я не плакала практически никогда и радовалась своему умению быть сильной. До сих пор помню ощущение постоянного кома в своем горле, который оставался там, даже когда слезы переставали рваться изнутри. А как ему не быть, если к моменту моих 27 лет я уже не плакала годы, удерживая всю грусть усилием воли?
В военное и послевоенное время некому и некогда было утешать детей, вытирать их слезы и дуть на ранки. Родители были на фронте, а дети выживали как могли. Мою бабушку с ее сестрой на время отдали в детский дом, так как их мама умерла от онкологии, а папа воевал – и было неясно, вернется ли он живым домой. Состояние выживания требует собираться. Терпеть. Сжимать зубы. Быть максимально сильным. И это неплохое умение на самом деле. Но если такое состояние продлится довольно долго, ну скажем 4 года, пока идет война (особенно в детском возрасте, когда формируется взгляд на окружающий мир и на себя самого), то оно заберет у тебя возможность расслабляться, доверять миру, быть беспечной, неторопливо любящей, мягкой, дующей детям на ранки вместо того, чтобы призывать их собраться и перестать жалеть себя.
Отношение к грусти в нашей культуре достаточно непростое. Мальчикам грустить запрещается практически полностью:
– Ты же мужчина, не плачь! Ты должен быть сильным!
Отсюда инфаркты в 30 лет, когда ты не можешь отреагировать внутреннее напряжение, грусть или разочарование и должен быть сильным, все держать в себе, пока сердце не истратит весь свой ресурс, справляясь с постоянным стрессом…
Девочкам плакать разрешают чаще, но тоже далеко не всем. Может быть, и ты вынесла из своей семьи послания о том, что плач:
■ это слабость;
■ бесполезен (ведь все равно ничего не изменишь);
■ это некрасиво («Посмотри на себя в зеркало – фу, как некрасиво», «Фу, нытик»);
■ это глупо («плакса-вакса»);
■ нервирует родителей («Ну-ка перестань ныть! Надоело!»);
■ осуждается окружающими, и родители этого боятся («Посмотри по сторонам! Ведь никто не ревет! Ну-ка перестань живо рыдать!», «Ты что, ненормальная – все время ноешь? Никто так больше себя не ведет!»);
■ пугает родителей, которые сами не умеют контактировать со своей грустью, а потому очень ее боятся («Ой-ой! Только не плачь! Не плачь, вон смотри – птичка полетела! На тебе конфетку скорее!»).
У наших родителей – детей тех детей послевоенного времени – нет ресурсов и навыка выдерживать грусть, не пытаясь ее убрать или подавить; проявлять активное и деятельное сострадание; прояснять, о чем конкретно говорит эта грусть сейчас и как можно с ней обойтись.
Я задала в своем блоге в Инстаграме тот же вопрос, что задавала о злости.
КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ГРУСТИ?
Вот часть ответов:
Больше всего мы боимся, что грусть затянет нас в свои сети и мы никогда не сможем выплыть на поверхность живыми. Впадем в депрессию, будем лелеять позицию жертвы, станем слабыми. Об этом же говорят такие ответы из блога:
