Спорить с этим было бы непросто, усмехнулся про себя Степан Иванович. Советский суд состоит из председателя — народного судьи, обязательно члена партии, и двух народных заседателей, которые избираются различными профсоюзными организациями, колхозами и прочими учреждениями и отбывают эту повинность по очереди. Заседатели существуют, так сказать, «для мебели» — они подписывают все, что дает им судья, и за это в народе их называют «кивалами». В совещательной комнате члены суда равноправны, но, если кто-нибудь из них остается при своем мнении, он должен подписать приговор, а свое мнение изложить отдельно в письменном виде — впрочем, за всю многолетнюю практику в адвокатуре заведующему консультацией так и не довелось увидеть собственными глазами ни одного «особого мнения».
…Положение Степана Ивановича, поневоле ставшего свидетелем чужого разговора, с каждой минутой оказывалось все более неловким. Пройти в свой кабинет и сделать вид, что ничего не слышал? Вернуться к выходу, чтобы как можно громче хлопнуть дверью? Позвать секретаря или еще каким-то способом привлечь внимание?
— И все-таки сейчас совсем другие времена! — не хотела сдаваться упрямая Соня.
— Да? А что вы скажете по поводу процесса над поэтом Иосифом Бродским?
Услышав знакомую фамилию, заведующий юридической консультацией, член президиума городской коллегии адвокатов Никифоров болезненно поморщился и покачал головой. Когда-то он сам отказался защищать этого самого Бродского, но теперь даже немного жалел об этом.
Вместо него на суд пошла коллега Зоя Топорова. От нее потом Степан Иванович не только узнал все подробности, но даже получил стенограмму заседаний, сделанную одной из слушательниц. Адвокат полностью подтвердила достоверность этой стенограммы, в которой вопросы и ответы больше напоминали реплики персонажей из пьесы абсурда:
Или вот еще характерный отрывок, который Никифоров мог воспроизвести по памяти почти дословно:
А в довершение, уже на выходе из зала:
Между прочим, за распространение или даже за хранение неофициальной стенограммы процесса над Бродским можно было нарваться за большие неприятности. Потому что фактически молодого человека двадцати трех лет осудили за то, что он выбрал делом своей жизни поэзию. Стихи его были достаточно необычны, зато переводы — вполне профессиональны. Так считали многие именитые представители советской творческой интеллигенции, включая Корнея Чуковского, Самуила Яковлевича Маршака, профессора Владимира Адмони, Наталью Грудинину, Эткинда и даже Дмитрия Шостаковича, но, как оказалось, не чиновники от литературы и не партийные руководители.
