Дома здесь были попроще, чем в городах, и люди одеты похуже; выцветшие, заплатанные, рубашки не были редкостью, и на лицах читалась привычная, уже неощутимая для самих людей озабоченность, какой не страдали, например, ни Анна, ни ее друзья. Но кроме того, в глазах лесного племени виднелись и что-то другое: выражение большей самостоятельности, большего достоинства, что ли. Особенно, когда человек был занят работой. А делали здесь всякие вещи. Я видел одного, который сидел и вырезал из дерева ложки: прекрасные ложки, красивее, тоньше, элегантнее, чем те, что в мое время продавали как сувениры; но дело это было понятным, и хотя ложка, конечно, вещь необходимая, особого удивления не вызывало. И тут же, в соседнем дворике, возле кое-как построенного сарайчика, молодой, с неделю не брившийся парень возился над какой-то конструкцией, назначение которой я понял не сразу, а когда понял, то не знал, плакать или смеяться: Дедал, полуголый и лохматый, ладил крылья, а Икар, сейчас ему было года три, суетился около него, помогая и мешая; а та, чьего имени миф не донес до нас, – та, что полюбила Дедала, и варила ему обед, и понесла от него, и родила Икара, и вырастила, но не удостоилась упоминания, потому что не удосужились сделать третью пару крыльев, – женщина, совсем еще юная, маленькая, хрупкая, с тяжелым даже на вид узлом волос на голове, стояла в дверях домика, опершись рукой о притолоку, и смотрела на них, пока над очагом, сложенным во дворе, вскипал котел, – смотрела, и в глазах ее было счастье, потому что она еще не знала, что третьих крыльев не будет, и она не полетит, и поэтому Икар заберется слишком близко к светилу; и потом до конца дней своих будет она думать, что, окажись она там, рядом, она бы уберегла мальчика – хотя матерям не всегда бывает дано уберечь, и женам тоже, и мне жаль их, но и я жесток в любви, как и все остальные, – в любви к женщинам и детям. Так думал я, остановившись и глядя на них, – я, владевший крыльями, пригодными для куда более долгих и опасных перелетов, чем простой подскок к солнцу; но эти крылья сделал не я, меня просто натаскали, научили владеть ими, и я был капитаном, но Дедалом не был… Я пошел дальше, пока семейство еще не обратило на меня внимания, – зашагал, представляя, как я в таком вот дворике провожу техобслуживание катера, и портативный хозяйственный комбайн шипит там, где у Дедала очаг, и Анна стоит в дверях и смотрит на кого-то, кого еще нет, но кто будет вот так же вертеться около и совать нос куда надо и куда не надо… Я грезил на ходу и, наверное, немало интересного прошло мимо внимания, пока я не опомнился и не обрел снова возможность замечать и запоминать.
Тут были кузнецы, и столяры, и ткачи, ухитрившиеся делать что-то из подручного сырья, и охотники (»Питека бы сюда», – подумал я), и хлебопеки (хлеб был нехороший, но я видел, как его делили, и понял, почему на моей планете в древние времена, преломляя хлеб, обязательно возносили молитвы); потом, решив, что для первого раза увидел достаточно, я присел под деревом и стал думать, как же мне все-таки убедить людей в том, что меня стоит выслушать, не дожидаясь, пока я проявлю себя как землекоп.
Пока я сидел задумавшись, мальчишка подошел и остановился в трех шагах; обыкновенный мальчишка лет десяти. Он смотрел на меня внимательно и строго. Я тоже взглянул на него и отвел глаза в сторону, но тут же снова посмотрел, и мне стало странно.
Нет, он вовсе не был похож на моего сына – ни лицом, ни фигурой, ни цветом глаз и волос… Но, какое-то неуловимое сходство было; есть что-то общее у всех мальчишек одного возраста. И я почувствовал вдруг, как застучало сердце, набирая обороты. Мне захотелось провести ладонью по его (жестким, наверное) волосам, и похлопать по плечу, и спросить с напускной суровостью: ну, как дела, старик? – одним словом, сделать все, что обычно делают мужчины, любящие детей, но не умеющие выразить свою любовь. Я смотрел на парня, а он – на меня; я улыбнулся, и он (не сразу, правда) улыбнулся тоже, потом застеснялся, повернулся и пошел, а я сидел и смотрел ему вслед и думал: не знаю – как, но мы должны их спасти, иначе просто нельзя. Невозможно предавать детей; в христианских заповедях не было такой: «Не предай» – и очень плохо. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы ее сформулировать. Так неужели мы, знающие эту заповедь, все-таки не сможем не предать честное маленькое человечество детей?
Я почувствовал, что сидеть и предаваться размышлениям больше нельзя; надо делать. И я встал и пошел раскапывать старые курганы.
Я быстро убедился в справедливости того, что почудилось мне сразу же, когда мы шли через лес после путешествия на плотах. Это место обживалось не впервые. Здесь уже стоял когда-то город. Очень давно, но он был.
И умер он не своей смертью. Правда, мало что можно было теперь понять: я выкапывал железные предметы, но ржавчина изъела их и превратила в бесформенные обломки; иногда попадались куски пластика, но и они были в таком виде, что невозможно было определить их назначение.
