Вечер за вечером Гаор упрямо, забросив шахматы, гимнастику и куренье, очищал от цветных оболочек тонкие медные проволочки, скручивал и сплетал их в сложный многорядный узор, связывал плоскими и тоже многорядными узлами ставшие мягкими цветные оболочки и вплетал в образовавшиеся ячейки вместо камней.
– Ни в чём ты, Рыжий, удержу не знашь, – покачал головой, глядя на него с соседней койки, Волох.
Гаор, чтобы не тратить времени, теперь после ужина сразу забирался на свою койку, доставал из тумбочки и разворачивал портянку с проволокой и инструментами, углублялся в работу и только перед самым отбоем убирал и шёл в умывалку выкурить на ночь сигарету. Он бы и курил за работой, но курить в спальне запрещалось, и подставлять Старшего – за порядок в спальне ему отвечать – Гаор не хотел.
– Опоздать что ли ча куда боишься? – подал голос снизу Полоша.
– Боюсь, – кивнул, не отрываясь от работы, Гаор и невесело усмехнулся, – а ну как прикажут завтра в спальне остаться, – и совсем тихо, почти беззвучно, закончил: – Только этого и боюсь.
Расслышали его или нет, но больше его никто ни о чём не спрашивал…
…И всё-таки Гаор успел! Предновогодняя суета только-только набирала обороты, а ожерелье уже лежало готовое, и из остатков он скрутил четыре пары височных колец, все с разными подвесками. Ажурные шарики, тоже памятные с музейных времен, у него, правда, не получились, и он сделал плоские лопасти. По три, пять и семь лопастей на кольцо, а для четвёртой пары сам придумал, вернее, этот узор он тоже видел там же, но в основном на рукоятках или лезвиях ножей и, как его окружить кольцом и подвесить к основному – это он уже сам придумал. Остались ещё совсем маленькие обрезки, из них он опять накрутил цветочков на шпильки и пошёл за ними к Мастаку. Тот вывалил целую горсть и махнул рукой.
– Так бери, чо я, со свово брать буду?! Ты ж не для заработка.
– Нет, – честно ответил Гаор, – дарить буду.
– А кому? – сразу встрял под общий хохот Громок.
– Буду я ещё тебе докладывать, – смеясь, смазал ему по затылку Гаор.
– На хрен ему дарить, – пробурчал Махотка. – Его вон и так зазывают.
– А ты не завидуй, а учись, – посоветовал, подмигивая остальным, Юрила.
Ржали так, что стукнула, распахиваясь, дверь надзирательской, кто-то тихо крикнул: «Атас», – и все быстро разбежались. Но в коридор надзиратели не сунулись, так что обошлось.
Засунув шпильки в свою тумбочку, Гаор достал сигареты и пошёл в умывалку, весёлый и радостно опустошённый, как будто он только что сдал экзамен.
В умывалке его встретили дружеским, но предусмотрительно негромким гоготом и неизбежным мужским трёпом о бабах.
Перед самым Новым годом Гаора забрали из гаража в торговый зал, проверять электротехнику. И уже не энергоблоки, а всё подряд, что дадут. Работал он в подсобке рядом с торговым залом, но скучать не приходилось. То и дело распахивалась дверь, и кто-то – занятый работой, он даже не всегда успевал разглядеть кто – втаскивал и плюхал перед ним на стол очередную электрохреновину, которую надо быстро включить, проверить на разных режимах, если что так же быстренько отрегулировать, где надо подпаять, подвернуть и отправить на упаковку. Вбегали и исчезали свободные продавщицы и продавцы, вроде даже они и тискались в углу за его спиной, он мимоходом удивился, зачем им так, после работы, что ли, негде устроиться, а что им на него плевать, так и ему на них тоже. Он им вроде мебели, а они ему шумовой помехой, не больше. А вот что не поговорить, не потрепаться с девчонками и парнями из зальных бригад, вот это хреново, а на этих-то ему… опять электропечь, прям-таки свихнулись на них, так его на ночь глядя в рейс за ними дёрнут. И опять тумблеры свёрнуты. Он досадливо выругался почти в голос.
– В чём дело?
Он узнал голос Сторрама и ответил, не оборачиваясь, потому что как раз поймал концом паяльника ускользающий проводок.
– У этой марки тумблеры на слабой пайке, хозяин, как тряхнёт, так отлетают… – конец фразы про то, куда отлетает, он успел предусмотрительно проглотить.
Ответом было молчание.
Закончив пайку, Гаор осторожно обернулся. Сторрама не было, а творожисто-белый старший продавец вытирал платком потный лоб. Однако, здорово струсила сволочь, как скажи рядом с ним рвануло, а девчонки рассказывали, как эта сволочь любит цепляться и подводить под «по мягкому» и требует, чтоб сразу и при нём били, правда, из зала в подсобку убирает. Скрывая невольно прорвавшуюся злорадную усмешку, Гаор вернулся к работе.
Звонки для рабов в торговом зале не слышны, зальных отпускают надзиратели, а ему никто ничего не говорил, и он продолжал работать, хотя по ощущениям в животе явно было пора обедать. Забыли про него, что ли? А выйти без разрешения – это нарваться на «горячие». Тоже не хочется. Вот аггел копчёный, горелым поленом трахнутый!
И тут в подсобку впёрся в обнимку с хихикающей продавщицей надзиратель.
– А ты, образина, чего тут расселся? – удивился надзиратель. – А ну, пшёл вон!
