Подержав его так не больше мига, Старший легко и необидно оттолкнул его от себя, огляделся и поднял с пола свою рубашку, повертел в руках.
– Вот… – выругался он, – совсем новая ведь. К празднику как раз получил. Отстирается, не знаешь?
Гаор пожал плечами.
– Смотря чем стирать. Бывало и не отстирывалось. Сколько бутылок мешали?
– Сначала пять, а потом… хрен их знает, у меня чегой-то с глазами началось.
Гаор тихонько присвистнул.
– Крепок ты, Старший, если с пяти начали, да три стакана… как это ты до коридора дошёл. Сейчас глаза как?
– Прояснело. Пошли, Рыжий, поздно уже. Ну, отпраздновали…
Гаор рассмеялся.
– На Новый Год напиваться положено, так что всё по правилам.
– Пошли они со своими правилами… – выругался круче прежнего Старший. – Если они с перепоя с утра нам свет не включат, вот будет весело. Обхохочемся.
– А что? – догадался Гаор. – Плита электрическая?
– Ну да, на токе, все без жратвы останемся.
– Посмотрим, – спокойно ответил Гаор.
– Петришь? – пытливо посмотрел на него Старший.
– Посмотрим, – повторил Гаор.
– Тады пошли, – кивнул Старший.
Они вышли из уборной в сопящий и храпящий сумрак спальни. Если кто и подслушивал, то давно убедился, что всё в порядке и заснул. Да и Матуха наверняка успокоила всех. И уже лёжа под одеялом, Гаор вдруг вспомнил, что кружка, соль и ложка так и остались там, в уборной, на полу, но сил – встать и идти за ними – уже не было. Как и записать на третий лист, что
К счастью, надзиратели сменялись перед побудкой, и свет им включили, хотя подъём и не объявляли. Но голод тебя всегда разбудит вовремя, и в привычное время спальня зашумела, просыпаясь. Этот шум и разбудил Гаора. Он оторвал от подушки голову, тяжёлую, будто сам вчера напился, и приподнялся на локтях – привык спать на животе, пока спина заживала.
– Чего, утро уже?
– Лопать не хочешь, так лежи, – засмеялся Волох.
Гаор зевнул, потряс головой и спрыгнул вниз. Еда – это святое, ни проспать, ни опоздать нельзя. Как окопы рыть – он больной, как к пайку – так здоровее всех. Всегда так было.
Никаких следов ночного происшествия в уборной не было, никто ни его, ни Старшего, ни даже Махотку ни о чём не спросил. Чему Гаор был очень рад. Здешних порядков он не знает, а там, в прежней жизни, не выдержать капральской смеси если не позор, то слабость, которой стыдятся, и ему вовсе не хотелось, чтобы Старшего посчитали слабаком. Потому и велел Махотке молчать. Там полагалось, шарахнув стакан, выйти строевым шагом и уже где-нибудь, где тебя никто не видит, чиститься самостоятельно, помощь принимали только от очень близких друзей, и то… Он потому, став сержантом, и спасал новобранцев от этого испытания любыми подручными средствами. Не потому, что брезговал возиться с одуревшими от аггеловой смеси пацанами, а, чтобы те себя на этом не теряли. Предупредить легче, чем лечить – говорили им на занятиях по доврачебной помощи, и он много раз потом убеждался в правоте этого изречения. Сам он проходил через капральскую смесь трижды. В седьмом классе, когда переходили на боевое оружие и тогда их поили капралы – сержанты-воспитатели, затем на первом курсе, когда выпускной принимал салаг, и уже в части, когда старослужащие принимали их, «свежачков». Сказав, что сам не поил, не обманывал, хотя на выпускном курсе участвовал в посвящении первокурсников. Но там до насильственного вливания не доходило, доза была маленькая и без опасных дополнений. Водка, перец и масло – и всё. А в армии, он быстро оказался на фронте, где таким баловались только тыловики, ну и те, кому очень хотелось схлопотать пулю в спину от обиженного.
Кроме этих трёх положенных раз, он, было дело, вляпывался и залетал, ведь не убережёшься, но выдерживал и ни разу при паскудниках, а как ещё таких шутников назвать, не валялся и себя не ронял. А каково ему потом было – это уж совсем никого не касалось. А здесь… обошлось и ладноть – повторил он про себя слова Матухи и выкинул всё из головы.
Дверь открыта, выход свободный, на дворе лёгкий мороз и тонкий слой свежевыпавшего снега, который не надо убирать, так что… Гуляем, браты и сестрёнки!
Мимо надзирательской, по лестнице и через верхний холл проходили с опаской: от перепившихся надзирателей всего ждать можно, да и трезвые они не лучше, но, оказавшись на дворе, на свету, и даже солнце показалось, так обо всём забыли!
