Гаор успел лечь и натянуть одеяло, когда надзиратель прокричал отбой и погас свет.
Спать с мокрой головой Гаор не привык, и сон получался какой-то неровный, рваный. Он засыпал, просыпался, вздрагивая, и снова засыпал, с трудом отличая явь от сна. И потому, когда кто-то осторожно тронул край его одеяла, не сразу сообразил, что это уже не сон. Чья-то рука приподняла край, забралась под одеяло, коснулась его бедра, живота и уже готовилась ухватить его за член, когда он не понял, а ощутил происходящее.
Выдохнув крепкое ругательство невнятным криком, ещё не открыв глаз, Гаор ухватил эту руку и крутанул. Раздался пронзительный переходящий в визг крик. Ударив кулаком в источник крика, Гаор с силой приподнял и отбросил от себя неизвестного. Ночью свет горит только в коридоре и в уборной – чтоб если кому приспичит, не налетел ни на что и не будил остальных – но приглушённо, и в спальне не темнота, а сумрак. В этом сумраке Гаор увидел, как отброшенный им ударился о стояк койки напротив и упал на пол, продолжая визжать. Гулко загудел от удара стояк, упал спавший на нижней койке, завозились, ругаясь в полный голос, разбуженные.
И тут ослепительно вспыхнул свет. Гаор на миг зажмурился, а когда открыл глаза, первое, что увидел, это сидящего на полу напротив его койки Тукмана с разбитыми в кровь носом и губами, который совсем по-детски ревел, с ужасом глядя на него. Этот лез? Зачем?! Но ни спросить, ни сказать ничего Гаор не успел.
– И что тут такое? – спросил издевательски весёлый голос надзирателя.
Лязгнула, открываясь, дверь.
– Атас, – прошептал кто-то в наступившей тишине.
Где-то пискнула девчонка, Тукман вдруг встал на четвереньки, неожиданно ловко метнулся под ближайшую койку и затих там.
Надзиратель, стоя у дверей, поигрывал дубинкой.
Все молчали.
– Старший, – не повышая голоса, позвал надзиратель.
Старший в одних подштанниках вылез из-под одеяла и встал перед надзирателем на колени. Одеяло на его койке как-то странно горбилось, будто под ним кто-то лежал, свернувшись клубком.
– И что же это у тебя по ночам в спальне происходит? – спросил надзиратель.
Старший угрюмо молчал, опустив под удар голову.
– Кто шумел, Старший? А? За спальню ты в ответе. Ну, так отвечай.
Гаор не выдержал, подставлять Старшего он не мог и не хотел. Проклиная себя за глупость – мог и по-тихому паскуднику врезать, он спрыгнул вниз.
– Я шумел, господин надзиратель.
– А, вот кто у нас такой нервный, – повернулся к нему надзиратель, – а ты постой так, постой, – бросил он Старшему, – раз за порядком не следишь.
Стоя у своей койки, Гаор обречённо ждал наказания.
– Фронтовик, никак. А ну смирно.
Гаор привычно вытянулся, бросив руки по швам.
– Ну, и что приключилось с тобой, фронтовик?
Гаор покосился на перепуганного Тукмана под койкой, на все ещё стоящего на коленях Старшего, на быстро сползающих с коек и встающих на колени остальных мужчин – всех ведь отлупят – и вздохнул:
– Плохой сон приснился, господин надзиратель.
– Бомбёжка или обстрел? – поинтересовался надзиратель.
Гаор предпочел промолчать. Но надзирателю его ответ уже был не нужен.
– Ну что ж, сейчас я тебя полечу, чтоб тебе бомбёжка кошмаром не казалась.
Надзиратель перебросил дубинку в левую руку и раскрытой правой ладонью быстро ткнул Гаора в лицо. Гаор невольно отдёрнул голову, больно ударившись затылком о стояк. Но это пустяки. На ладони татуировка – открытый глаз! Спецвойска, надзиратель – демобилизованный из спецвойск. Это конец.
– Узнал, – удовлетворённо кивнул надзиратель. – Ну?
– Да, господин надзиратель, – заставил себя выговорить Гаор.
– Вот и отлично, начнём, фронтовик. Для начала… Грудь к осмотру!
Гаор молча выпятил грудь.
Удар в «душу», он выстоял, второй… отшатнувшись, Гаор ударился о стояк уже спиной и, преодолевая боль, выпрямился, перевёл дыхание. Крепко бьёт сволочь.
– Крепкий ты, фронтовик, приятно работать. А то ведь слабаки всё попадаются, разок ткнёшь и уже холодный. А тебя надолго хватит. А теперь руки за спину.
Значит, будет бить в живот, понял Гаор, выполняя приказ. И первый же удар заставил его согнуться. Рука надзирателя, с силой надавив ему на затылок, воткнула его лицо в подставленное колено. Губам стало горячо от потёкшей из носа крови. Плохо – спецура от крови звереет.
– Смирно.
Гаор выпрямился, не смея вытереть лицо.
– Ну, а теперь к делу.
Надзиратель, улыбаясь, оглядывал его залитое кровью, распухающее лицо.
– За шум в спальне положено. Положенное и получишь. Вот и вставай, как положено.
Как положено, Гаор не знал и остался стоять смирно.
– Всё-таки, Старший, надо тебе влепить, почему не научил. Ну-ка подойди, поставь.
Старший встал с колен и подошёл к ним. Хотел что-то сказать, но надзиратель, улыбаясь, поправил его:
– Нет, не словами, ты Старший сам его передо мной поставь, своими руками.
Старший молча, губы у него дрожали, взял Гаора за плечо, развернул его лицом к койке, положил ему руки на перекладину нижней койки, слегка нажав на пальцы, заставил взяться за неё и ногой отодвинул ему ноги так, что он оказался в полусогнутом положении. «Столик, – с ужасом понял Гаор, – теперь…»
