– Что случилось, ты что такой заполошный? – Ларс похлопал друга по плечу.
– Ничего особенного, ты где пропадал?
Над ними повис медовый аромат, сладкий, но легкий. Ларс закурил, жадно выпил глотками кофе. Вильгельм украдкой оглядел друга: изменился он. В юношестве римская лепка лица выгодно выделяла его среди сверстников. Но прошли годы, черты у оригинала стерлись, как у археологической находки, прежнего величия не найти. Мягкая обивка характера, такая привлекательная: отзывчивость, доверчивость, терпение и понимание – с годами тоже стерлась. И обнажился остов, каркас – жесткий, металлический и негнущийся.
– Ну вот и все, – сказал Ларс, с наслаждением выдохнул дым, – уезжаем.
– В Испанию, Италию?
– Бери дальше, во Франкфурт, и навсегда, достаточно.
– Вы что, зачем?
Ларс рассмеялся.
– Эх ты, друг мой сердечный, – нахмурился. – Не пошел нам Берлин, хватит, не хочу быть под кем-то, хочу быть сам себе хозяин.
– Минуточку, ты на фирме человек-источник, все идут к тебе.
– Я хочу быть для себя источником, хозяином жизни, – отрезал Ларс.
Вильгельм опечалился.
– Зря ты это делаешь, опять убегаешь от меня и от себя.
– Ну хорошо, скажу: бегу отсюда, бегу, но не от тебя, о чем ты. Полгода назад врач обнаружил рак легких, топором по голове. Виль, тихо, чего ты вскакиваешь, все прошло. В мае сказал, что ошибся, садись.
Смутная догадка мелькнула у Вильгельма:
– И поэтому ты так испугался Кристины?
– Кристина? Какая Кристина? А, ты о том, нет, я себя испугался, Виля, понимаешь! Но не в этом дело, дай отпить.
Аккуратно, стараясь не облить джинсы, сделал несколько глотков.
– Мой сын знал все, Грит нет. После врача вернулся домой, а он даже не зашел ко мне ни в этот день, ни в следующие. Живем забор в забор, дом ему купил, первый взнос за него сделал.
– Ты…
– Не надо, Виля. Просто в те дни я и понял, как нехорошо, если страх правит человеком, теряешь логику, каждый день пасешь свой страх, слушаешь его. Ты уже не хозяин самому себе! И я начал давить, давить, придавливать и выдавил.
– Странно…
Ларс недовольно приподнял брови.
– Что?
– Знаешь, один хороший человек, – подумал, – очень хороший человек мне посоветовал страх не гнать, а впускать в себя. Тяжело, конечно, но он наестся и уйдет навсегда. А так он спрятался, вновь вернется.
– И ты веришь?
– Да.
У ног сел воробей, укоризненно посмотрел на них снизу вверх, требуя самое простое – малую крошечку. Рядом тут же приземлился другой, уже кем-то побитый: хвост поредел, одно крылышко свисало.
– Виля, это мистика. Вы, русские, во все верите, всему поклоняетесь, говорите как в забывчивости…
– А тебе не кажется, что ты не всегда бываешь прав? – с трудом сдерживая обиду, спросил Вильгельм.
– Не спорю, но в вас нет логики.
– Как же без логики. Я работаю и, говорят, неплохо.
– Ты не обижайся, да, тебя ценят, да, уважают, но я же вижу – ты же не работаешь, ты набрасываешься на дело как голодный зверь на добычу, словно от чего-то убегаешь, прячешься. У тебя в голове сразу несколько идей, ты сам говорил. Что тебе это дает? Сгоришь, и ради чего, посмотри на меня! – он смял бумажный стаканчик и с силой забросил его в кусты.
Воробьи испуганно вспорхнули. Солнце клонилось все ниже, ниже, и необыкновенный костер заката вспыхнул за деревьями.
– Завтра будет еще жарче, видишь, какое небо… Вот и сгорю… Ладно, Ларс, спасибо за заботу, – шутливо поклонился, вздохнул. – У меня иногда такое ощущение, словно я сам себя чего-то лишил.
– И чего, если не секрет?
– Многого, звона колокольного по утрам и вечерам, заиндевелых вечерних окон в домах, лесов дремучих, полян ягодных и троп грибных, гор…
– Поэт, читай поменьше!
– Да нет, просто я отрезал часть жизни.
– Ты можешь поехать туда на две-три недели, купи в две стороны билет.
– Да нет, – Вильгельм смутился.
– Ох и язык у вас: так «да» или «нет»? Я тоже когда-то думал, что все на время, а оказалось, навсегда.
– Что именно?
– Я же сказал – все! Деньги, жена, работа, семья… все. Все оказалось нужным, мой друг, все, – и по-русски выругался.
Вильгельм хотел спросить «А зачем?», но не посмел. Ларс поднялся и тихо произнес:
– Пора.
По аллее шли две молодых женщины. Вокруг их стройных тел причудливыми волнами развевались черные тонкие длинные платья.
– Люблю я тебя, Виля, люблю, стал как русский, перекладываю свои проблемы на плечи других.
– Да нет, мы не перекладываем, мы тепло друг другу отдаем, человек страдает от холода…
– Виля, сдержанность, сдержанность – это мужское.
– Опять спорить? Я тоже очень ценю тебя.
– Давай без этого.
Медвяный запах липы сгустился, казалось, можно развести руками.
– Ларс, признайся, за кем или за чем ты гонишься?
Ларс оторопело посмотрел, нахмурился, затем, вспомнив, облегченно рассмеялся:
– Цветущая вишня! Ну и зануда ты, немец, я уж и забыл о той нелепице…
Они обнялись, троекратно по-русски расцеловались и направились к стоянке.
