Я был также немного растерян, так как не ожидал ничего подобного и не был готов что-либо прокомментировать. Он показал нам фотографии, где его дед и бабушка были молодыми в те двадцатые годы. Под собственный аккомпанемент на пианино он спел песню о Биробиджане, где прошла его юность. Люди не могут быть равнодушными к истории своей судьбы, в которой самые лучшие воспоминания из детства остаются на всю жизнь.
Мы расставались как старые друзья. Я знал историю его родных, приехавших в 1928 году вместе с моим дедом строить Биробиджан, а он прочитал об этом только несколько дней назад и был искренне благодарен за возможность хоть на старости лет вернуться в прошлое, чтобы виртуально встретиться с родными и близкими ему людьми.
Мне предстоял отпуск в Израиль, и, конечно, в плане поездок и встреч с родными и друзьями была намечена встреча с его мамой — Шифрой Нохемовной Яковлевой, проживавшей с дочерью в Ришон-Леционе.
Шифра ждала моего звонка. Это я сразу понял, как только созвонился с ней. Валерий Данилович, предупредив мой визит, рассказал маме и о нашей с ним встрече в Хабаровске, и о прочитанной истории семьи родителей.
Дверь мне открыла женщина, которая представилась Неллой, дочерью, и следом навстречу вышла убелённая сединой пожилая женщина в очках с большими линзами — это была Шифра, урождённая Борек. Мать и дочь жили одни в большой квартире. Дети, внуки, правнуки Шифры и Неллы проживали недалеко и почти каждый день навещали их. В квартире было чисто и прибрано. Меня пригласили пройти в зал. В комнате была скромная мебель: пара диванов, телевизор и обеденный стол. У стены стояло старое пианино, привёзенное ещё из России.
Первые минуты чувствовалась какая-то напряжённость и насторожённость в разговоре. Понимая эту ситуацию, я начал наш разговор о её сыне — Валерии, о том, как прошла презентация книги и почему я написал о Нохеме Бореке. Мне показалось, что она увидела во мне человека, которому небезразлична судьба её семьи, и почувствовала мою заинтересованность в том, чтобы узнать подробности из её жизни, ставшей уже страницей истории Биробиджана.
Она понимала, что их судьба была лишь частицей, маленьким колёсиком в великом переселении на восток евреев-переселенцев. На лице Шифры как будто расправились морщины, вызванные первой напряжённостью от встречи, изменилась интонация, и я понял, что теперь она мне поверила и расскажет историю семьи Борека от первого лица. Итак, откровение истории из уст реального очевидца событий конца двадцатых — начала тридцатых годов, 94-летней Шифры Яковлевой, в девичестве Борек.
«В забытой Богом Терновке, где жила семья Нохема Борека, не было ни работы, ни хлеба и даже желания жить. Нохем с утра до вечера суетился, пытаясь подзаработать пару копеек, кому что-нибудь поднести, где забор поправить, а может, огород обработать или дров наколоть. Такие, как он, мужики, готовые на любую работу, бродили по улице без дела, не зная, чем бы заняться, чтобы принести домой хоть кусочек хлеба.
Денег почти что ни у кого и не было, рассчитывались картошкой или ещё чем-нибудь из вещей или продуктов питания. Бывало, за день ни копейки не перепадало, и Нохем, стараясь не видеть нас, как будто он в чём-то виноват, затемно возвращался домой. Мы сидели за пустым столом и смотрели на догоравшую свечу, ожидая папу, но мама отправляла нас спать, так как уже понимала, что и в этот день Бог ничего им не дал. Иногда, правда, мама вечером кипятила чайник и вытаскивала откуда-то маленькие сухарики, что доставляло нам самое приятное удовольствие.
Бореку досталась в наследство маленькая лавочка, в которой, кроме свечек, спичек и соли, почти ничего и не было. Она была больше закрытой, чем открытой, так как управа обложила налогами и не было никакого смысла торговать. Почти всё, что Борек зарабатывал, у него забирала управа. Вот в эту, казалось, нескончаемую черную полосу нашей жизни в село пришло известие о наборе евреев в какой-то далёкий край со странным названием Биробиджан. Сборы были недолгие — котомку с вещами собрали быстро, кормить переселенцев обещали в поезде, во время всего пути.
В первых числах мая 1928 года мы собрались всей семьёй, поплакали на прощание, как будто расставались с папой навсегда, и остались с мамой и братом Меней, который был младше меня на три года, в полном незнании о своём будущем.
После отъезда отца мы переехали в Умань, где мама нашла небольшую работу. Мне исполнилось уже тринадцать лет, и было большое желание учиться. Мама узнала, что в Житомире есть педучилище для девочек. Отвезли меня в училище, где два года я училась на преподавателя еврейского языка. По возвращении из Житомира я на себе ощутила в полной мере, что собой представляет антисемитизм.
