Через несколько минут в дверь раздался стук — робкий, будто стучащий боялся, что преступит некий непреложный закон и навлечёт на свою голову молниеносную кару. Но никто не отозвался. Минуту спустя, подстёгнутый тишиною, стук прозвучал опять. Ответа по-прежнему не было. Последовала длинная пауза, пока за дверью шёпотом совещались. В конце концов дверь медленно отворилась и осторожно вошли два ученика. Они пришли прямо в ночных рубашках, со свечами в руках, и на лицах у них боролись твёрдая решимость и панический страх.
В комнате не оказалось ничего пугающего. Тут были лишь обширный стол и кресло с высокой спинкой, которые выглядели почти так же, как и в прошлый раз. Но теперь на столе громоздились книги: увесистые тома по геологии, астрологии и демонологии, а в раскрытой записной книжке виднелись страницы, где, коряво выведенные Хэном, теснились сокровенные иероглифы, приберегаемые им для самых тайных размышлений. А кресло передвинули от стола к окну.
Самого чародея не виднелось и следа. Но высокая спинка стула была достаточно широка, чтобы укрыть за собой пару человек, так что ученики подобрались к креслу, как к самому вероятному месту, где мог оказаться их мастер. Там они его и нашли, покоившимся в глубоких объятиях кресла.
— Мастер, мы слышали крик, — начали было ученики. И тут же замолкли, ибо по его лицу поняли, что он уже ничего не услышит.
Тут бы ученикам и оставить Хэна, ведь находиться рядом с мёртвым неприятно, особенно, когда причина смерти неведома и может таиться на расстоянии вытянутой руки. Но потом они заметили, что взор их мастера, даже в смерти остался обращён к распахнутому окну. Ученики припомнили, как Хэн расспрашивал о виде из этого самого окна. И они вновь выглянули наружу, пытаясь уразуметь, что же заинтересовало чародея. На три удара сердца ученики застыли неподвижно, будто вдруг обратились в камень. Затем отпрянули и с воплями кинулись прочь.
В юности моей, когда имя чародея Эйбона ещё не столь прославилось по всему миру, превыше всего я ценил знания и отправлялся за ними в далёкие странствия. Я садился у ног великих учителей мудрости, где бы только ни находил их. Впитывал я и науку великих учителей, коих не смог отыскать, уже оставивших мир земной много веков назад, но чьи знания продолжали жить на папирусе и пергаменте. Я добирался до грандиозных гнездилищ цивилизованной учёности — Узулдарума, Кернгота и Оггон-Жая. И не только туда, но и в дикие, пустынные места, лежащие меж ними, где слышнее звучат голоса демонов и чуток сон богов. Но величайшее моё путешествие было предпринято не ради совета с богами или демонами и не ради обучения у живых или мёртвых наставников. Ибо всё это лишь начало мудрости, а я стремился отыскать её предел.
Предел мудрости? Безусловно, кто-то сочтёт само такое понятие несерьёзным. Разве у мудрости может быть предел? Как-никак, она — просто перечень фактов. Исчислённый перечень бесчисленных фактов. Это — круг, который расходится вовне от камушка, брошенного в середину озера. Чем больше знания прирастает внутри круга, тем больше он соприкасается с внешним невежеством. Так нас уверяют и мы этому верим. Но в глубине души знаем, что истинная мудрость — нечто большее. Как круг на глади озера в конце концов достигает берега, так и сама мудрость достигает предела, точки, где мудрый останавливается и рассматривает узор всего бытия, как осмысленное единство. Поэтому, когда я прослышал о древнем монастыре, где, как поговаривали и располагался предел мудрости, то решил сам увидеть это.
Но сперва требовалось отыскать оное место и это могло оказаться нелёгким делом, ибо мои источники противоречили друг другу. Единственное, в чём они сходились — помещали монастырь на южной оконечности Эйглофианских гор, что, в общем-то, значило южную оконечность и самого гиперборейского континента. Это путешествие оказалось бы долгим и тяжёлым для того, кто, подобно мне, начнёт его с оконечности северной. Также в нём грозила опасность от свирепых зверей и ещё более свирепых людей, рыщущих в джунглях посреди континента. Но я был защищён от их нападений, защищён весьма боевитым воинством: небольшим семейством одомашненных вурмисов, громадных и лохматых обезьяноподобных тварей, сопровождавших меня в странствиях.