Процессия выступила в полдень. Выглядела она поистине блистательно. Шагали бессчётные шеренги солдат, в совершенном созвучии трубили трубы и гремели барабаны. Ехала конница, по двенадцати всадников в ряд, белые плюмажи качались и развевались на ветру, серебристые доспехи сверкали под солнцем. И, возвышаясь над ними всеми, ехал чародей собственной персоной, в сверкающем золочёном возке, что влекла упряжка золотистых слонов. Люди теснились по обочинам белой мощёной дороги, в окнах и на балконах, на крышах домов и древесных ветвях — все жаждали увидеть выезд властелина. Их приветственные крики едва не заглушали рёв труб и барабанный грохот.
Но чародея это зрелище не трогало. Он почти не видел своей пышной свиты, почти не слышал здравиц, взлетающих над восторженными людскими скопищами. Его глаза и уши не замечали ничего, кроме высящегося над толпой города. В этом, издавна привычном зрелище, присутствовало нечто, ласкающее душу. Это напоминало о временах давно минувшей юности чародея, когда он сам намечал и проектировал город, когда самолично руководил ремесленниками, воплощавшими это видение в жизнь. За прошедшие годы, что принесли старость, город лишь обрёл зрелость и выдержанность. Взирая сейчас на его приветливый облик, чародей почти позабыл о мрачном беспокойстве, утомлявшем от самой жизни, почти позабыл о тяготящих душу неотвязных сомнениях.
Но, всё же, взирая на незабываемые очертания, он не мог избавиться от усиливающегося чувства, что вид не совсем такой, каким ему следует быть. Чем дольше волшебник вглядывался, тем сильнее становилось это ощущение, пока вдруг не подтвердилось сокрушительным откровением. Ошибиться было невозможно. Чародей знал город, как свои пять пальцев. Не было ни храма, ни дворца, которые он не числил бы среди ценнейшего своего имущества. И дороже всех прочих был грандиозный зиккурат, башнеподобная обсерватория, именуемая Оком Небес. Много раз в юности взбирался волшебник по семи сотням ступеней, поднимаясь к вздымающейся в небеса вершине, чтобы наблюдать за движением звёзд вверху или деяниями людей внизу. Но сейчас эта башня, столь многое являвшая глазу, сама исчезла с глаз. От зиккурата не осталось и следа.
Подобное откровение заставило бы оцепенеть менее волевого человека, но чародея лишь подтолкнуло к действию. Он зычно скомандовал своим военачальникам поторопиться и сменить направление. Людские скопища на обочинах поутихли, когда процессия свернула с изначального пути. Музыка барабанов и труб тоже стала тише, ведь возок и конница прибавили скорости, бросив пеших догонять их по мере сил. Поредевшие солдаты и горожане открыли чародею такой обзор, какого прежде не было. Но обширный вид лишь выпустил его страхи на волю. Храмы и дворцы исчезали напрочь, равно как и зеваки. Уже сгинули Музей Искусств и Диковин, Библиотеки Мудрости и Глупости, Висячие Ботанический и Зоологический Сады, Павильон Чувственных Удовольствий. Исчезновения продолжались, хоть чародей и выслеживал их. Пока его глаза были устремлены на строение, оно оставалось ясно видимым и массивным. Но, если волшебник отводил взгляд, то, вернувшись назад, не находил вообще ничего, даже остатков фундамента, показывающих, что тут стояло здание.
Но это не остановило чародея. Его ничто не останавливало, пока он не достиг своей цели, пока не добрался до вершины округлого зелёного холма у западного края города. Отсюда можно было увидеть не только город, но и край на много миль вокруг. Отсюда можно было оценить сущность и размах обрушившейся на него напасти. Чародей приказал остановиться, не сознавая, что уже стоит на месте. Он распахнул дверцу, не ожидая, пока это сделают слуги и шагнул на белую мощёную дорогу, не глянув ни вправо, ни влево. Что же так ошеломило его? Волшебник убеждал сам себя, что заблуждается, что смотрит не в ту сторону, что взор отчасти затмевают густеющие тени сумерек. Но он понимал, что ошибки нет. Походило на то, будто вздыбившаяся морская волна накатилась на песчаный город, снесла его и растворила в ровной серой глади. Город сгинул настолько полно и бесследно, словно никогда и не существовал.
Увиденное настолько поразило чародея, что он отвернулся, желая укрыться в безопасности возка. И тут волшебник заметил, что исчезновение не ограничилось одним только городом. Возок тоже пропал. Исчезла вся свита целиком, вплоть до последнего человека и лошади. Не стало даже белой мощёной дороги. Под ногами расстилался лишь травянистый луг.
Но даже теперь чародей не оставался в полном одиночестве. Перед ним стояла зловещая высокая фигура, закутанная в длинную чёрную мантию, фигура с ликом, мрачным и бесстрастным, как потускневшая серебряная маска. Ничто иное не заставило бы чародея столь поспешно взять себя в руки. Ибо перед прислужником нельзя было выказывать слабости.
— Итак, ты возвратился, — промолвил волшебник.
— Да, господин мой. Я возвратился.
— И ты сделал, что я приказывал? Обнаружил то, на поиски чего был отправлен?
— Обнаружил.
— Тогда поведай — кто тот враг, что одолел меня? Кто тот враг, который низверг мой город?