Втайне Гелий мечтал увидеть сам. Хотя бы самое начало. Как сидит он, пусть уже старый и пораненный, совсем заслуженный, в зале Дворца Свободы, а вокруг него – красивые, молодые, совсем другие люди, как в романе Гонгури. Он рассказывает им о революции, о славных боях и походах – как сейчас товарищ комиссар – и его слушают, так же восторженно затаив дыхание. Но об этой мечте он не говорил никому – боясь, что ее тоже признают "ячеством".
– Ладно! – сказал товарищ Итин – а сказку дарю. Жаль, не вышел товарищ тот с каторги Карской – вместе бежали, но не все дошли. Одно утешение всем нам было – в бараке после отбоя истории его слушать. Пусть хоть что-то не только в памяти – и на бумаге останется: красившее запишешь, не моими корявыми словами. Хотя без идеи правильной – кому красивость нужна?
Вернулись посланные на разведку.
– Мальчишки! – доложил старший – жгли костер на вершине холма. Как нас увидели – так в поле все, как зайцы; мы кричали вслед, что не тронем – да куда там! А холмы здесь странные – ровные и одинаковые, как куличи.
– Это курганы – сказал Гелий – здесь граница была. Дикая Степь это место называлось, отсюда веками татары набегали. На вершинах курганов всегда стояли дозоры, даже в мир – чтобы, увидев вдали орду, зажечь огонь. На соседнем кургане, заметив свет или дым, тоже зажигали костер – и так по всей степи. Князья выступали с дружиной, мужчины брали оружие, а женщины, дети и негодные к бою укрывались в городищах за стенами.
– Те князья тоже эксплуататоры были – сказал Итин – феодалы, сами народ грабили, не хуже татар. А кто тебе это рассказал?
– Отец – ответил Гелий – по вечерам вместо сказок он рассказывал мне что-то полезное – из истории, географии, или как делаются вещи. Старался научить меня всему – что сам знал.
– А кто он?
– Профессор университета – ответил Гелий – но он наш, за революцию всей душой. Из старых наших интеллегентов – всегда говорил о долге перед народом, и служении ему.
– А сейчас с ним что?
– Не знаю.
– Это как же? – спросил Итин – глянь, ребята все пишут, чтобы завтра с обозом отправить – на войне вести из дома, первое дело. Это ничего даже, что профессор – если за народ.
– Он мой отец – ответил Гелий – очень хороший и правильный. Всегда был прав, уча как надо. На деле прав – что после подтверждалось. Но выходило – я должен был слушаться, а не решать сам. Вот почему я ушел – чтобы вернуться, уже с ним наравне. С маузером на боку и звездой на фуражке. А до того – пусть он лучше не знает.
– Что ж, дело – сказал Итин – но все же напиши. Просто – чтобы знал, что ты жив. А то – война. Когда никто не ждет, плохо – но когда ждет и не знает, еще хуже.
Костер догорал. Закончил еду, бойцы расходились – пора было подумать о ночлеге, завтра надо было подняться с рассветом – и тем ценен был каждый час сна. Кто-то спускался к реке вымыть котелок, кто-то шел уже в сарай устраиваться спать. Завтра ожидался еще один день похода, такой же как и все. День – для дела революции, без лишних красивых слов.
Взяв гитару и мешок, Гелий ушел в сарай, со всеми. Итин взглянул ему вслед.
– Это хорошо, когда кто-то ждет, там – сказал он, обращаясь сам к себе – если есть, кому ждать.
Он вспомнил, как встретил Ее, в далекие годы подполья. Затем Итин сам попросил Комитет перевести его в другую ячейку – потому что жестокая реальность борьбы была такой, что дом и дети неизбежно вывели бы из строя обоих. Они встретились снова уже на съезде, том самом, перед Июль-Коранью, сидели рядом в президиуме, а после подошли друг к другу – и будто не было многих пройденных лет. Под утро, в холодном гостиничном номере, он предложил оформиться в орготделе, поставив в бумаги штамп.
– Зачем? – спросила она – исторически, семья была нужна лишь для передачи собственности; какое наследство у революционеров? Мы не успеем узнать своих детей – хотя может, так и лучше: как бы воспитывали их мы, не имеющие дома? Довольно, что мы есть, что мы можем встретиться, как сейчас – и пусть нам будет хорошо!
А наутро – был путь на Июль-Корань. Они вместе ехали в поезде – но по прибытии получили направления в разные полки; в приготовлении к битве видеться почти не удавалось. Когда они встретились в последний раз, в ночь перед штурмом, она сказала:
– Не верь, что меня нет, пока не увидишь сам – и я не поверю, пока не увижу тебя убитым. Если мы потеряем друг друга – обещай, что будешь ждать и искать, пока не встретимся снова.
